Очерки истории Ларес

И наше мнение состоит в том, что если у этого человека действительно был столь преданный друг, каким традиция рисует Гефестиона, то автором подобного текста должен являться именно он и никто другой. Ведь говоря о Гефестионе как о военачальнике, исследователи забывают о его редкой способности самоустранения перед лицом величественного друга и полном отказе от собственного продвижения ради благополучия последнего, говоря о нем как о жестоком воине, в молодые годы лично руководившем, кстати, пытками и казнями, совершавшимися по царскому приказу, забывают о необычной степени лояльности, которую он испытывал, судя по всему, к любым прихотям и желаниям Александра.

Иногда эти качества также пытаются объяснить через существование между этими двумя людьми неравнодушия, большего, чем просто дружеское. Но это объяснение, на деле, ничего не объясняет, так как мы видим, что хотя Александр определенно высоко ценил преданность друга, его страстные порывы были обращены на совсем другие предметы, да и сам Гефестион слишком легко и слишком деятельно пережил долгую разлуку, далеко не спеша возвращаться, а вернувшись, слишком спокойно занял прежнее место. Никакого следа влечения в этих отношениях найти невозможно. Зато то, что их явно определяет – это непрерывное, безраздельное восхищение помощника и друга перед гением и всей личностью своего государя, восхищение, заставляющее не только наблюдать его и заботиться о нем, но и принимать от него все. Мы можем сказать, что этот человек обладал редкой чертою абсолютной самоотдачи не столько ради жизни другого человека, сколько ради восхищения силою чужого гения. Мнемоксен в последней главе своей книги произносит слова: «И вот теперь, когда он, вероятно, покинул этот мир, мне, как, должно быть, и многим из тех, кто знал его или хотя бы видел, трудно жить так, как мы жили прежде, будучи просто самими собою. Трудно усидеть на месте, трудно успокоиться душою, уже опаленной, встревоженной тем, с чем мы в нем столкнулись». Именно не «тот, кто» – Александр, человек, совершающий те или иные деяния, – но «то, что в нем» волнует его. Неудивительно, что попытке описать это «нечто» уделяет он столько страниц. При таком отношении мистическая трактовка его жизни и действительно весьма странных обстоятельств его смерти оказывается также неудивительной. В начале своей книги Мнемоксен оправдывается в литературной неопытности, подобно тому, как Сократ оправдывается в платоновском «Пире».