Очерки истории Ларес

Они быстро добежали до лошадей, позвали с собою слуг и все вместе умчались прочь.

*

Едва они скрылись, Филота, пошатнувшись, упал на колени возле лежащего перед ним бесчувственного тела, потом, наконец, задыхаясь, разрезал веревки на его руках, бессильно упавших теперь на землю, взял его за плечи, приподнял, вновь опустил и, наконец, зарыдал тяжело и надрывно.

С ним не было больше ни слуг, ни друзей. Осталась только его лошадь и израненное, искалеченное тело, которое он только что защищал так, как будто для него не было дороже ничего на свете.

Да, он когда-то любил его, он был его верным другом, потом ненавидел, потом более всего на свете, со сжигающей силой страсти хотел отомстить – за что? За то, что тот однажды не признал его равным, так, как это положено между друзей, за то, что он счел себя стоящим много выше него. Этого он потерпеть не мог, он думал, что они должны быть равны, и только теперь он понимал, он видел воочию, что все это время заблуждался. Теперь, когда было уже слишком поздно, когда он измучил его, изувечил его, и теперь он никогда не простит его, даже если придет в себя, и ему, Филоте, никогда уже не удастся объяснить ему то, что он понял…

С трудом поднявшись, он добрел до своей лошади.

К счастью, вчера у реки он набрал полный бурдюк воды – и он был с ним, это, кажется, все, что осталось у него теперь, остальное беглецы увезли с собой. Набирая в ладони воду, он смыл кровь, пот и грязь с изуродованного лица, с плеч, с ног, покрытых страшными бордовыми ранами. Ступни были почти обуглены. Как он выдержал это? Он вошел в огонь и прошел по раскаленным прутьям, он стоял перед ними в огне совершенно спокойно, глядя на них гордо и с вызовом. Как он мог это выдержать? Ему было больно, он страдал, это было видно, видно, но он даже в лице не изменился, только словно бы взгляд застыл, до того самого момента, как он прочел в нем эту немую просьбу – которую они не выполнили.

Он расстелил свой плащ на плоском приподнятом камне в углублении пещеры и перенес израненного страдальца сюда, прочь от ночной прохлады и острых камушков, усыпающих все пространство перед склоном.

Тот не приходил в себя, глаза его были сомкнуты и спокойны, совершенно спокойны, без тени пережитой боли. Даже обожженные и распухшие губы и набухшие волдыри на съежившейся коже, багровые полосы от прикосновения раскаленной решетки, покрывшие половину лица, казалось, не могли изменить его спокойного выражения и даже не могли лишить его красоты.