Иди на голос

Лейла подумала, что худенького Бродяжку она, если надо, вынесла бы и на своём горбу — мешки с зерном, которые приходилось таскать с гумна в амбар, были немногим легче. Но так бережно, как у воеводы, у неё ни за что бы не получилось. Воевода старался шагать мягко, чтобы лишний раз не трясти раненого. Лейла трусила следом.

Лагерь был почти пустой — большинство воинов уже спали, за что Лейла была им благодарна. Меньше всего ей хотелось, чтобы кто-нибудь глазел на их странное шествие — впереди воевода с мокрым насквозь Бродяжкой на руках, сзади она — растерзанная и в воеводином плаще до пяток.

Слава всем лесным богам, костёр не погас. Бродяжку уложили поближе к огню. Лейла переоделась в чистую и целую рубаху и присела рядом.

— Его бы переодеть, — заметил воевода. Лейла кивнула. Голова как будто налилась свинцом и думала туго. Бродяжка всё ещё был очень слаб. Лейла попыталась помочь ему протащить руку в рукав рубашки — и всё не могла сообразить, как же это делается.

— Оставь, Лейла, — потребовал воевода, поглядев на это.

— Я сам справлюсь.

Лейле хватило сил только кивнуть и молча плюхнуться на землю. Остановившимися глазами она наблюдала, как воевода ловко переодел Бродяжку в сухое, укрыл потеплее и распялил мокрую одежду над огнём. От штанов и рубахи тут же повалил пар.

Всё страшное было позади, она цела, Бродяжка жив, рядом воевода — но жуткое ощущение осквернённости не проходило. Лейла чувствовала, что она замарана, запачкана — и отмыться от этой грязи было невозможно. Тело горело в тех местах, где его касались чужие руки.

Горло всё ещё саднило. Запястья болели. К утру точно вспухнут синие пятна.

Воевода спас её и вернул в лагерь — а может, лучше бы он этого не делал? Тогда Лейла точно знала бы, как дальше быть — найти камень побольше и утопиться тут же, в реке. Разве можно девке жить с таким позором? Невелика разница, что начатое не закончили — всё равно она теперь как яблоко, от которого откусили. Кому оно такое, надкушенное, нужно? Только и остаётся, что сгнить.

Долго сдерживаемые слёзы прорвались наружу, и Лейла прижала к лицу и без того мокрый подол. Замарана безвозвратно и навсегда — хуже, чем если бы собака вывалялась в грязи. А что бы сказали деревенские! Уж там бы это точно не осталось тайной, а что было бы дальше — Лейла знала очень хорошо. Вымазанные дёгтем ворота. Комья грязи, летящие из-за плетней. Дороги бы не стало не то что на вечёрки — даже воду в реке пришлось бы брать отдельно, не там, где другие бабы.