Иди на голос

Они знали её во тьме — чуяли её страх, слетались на него, как стервятники. Они глумились и хохотали, и звали её к себе — Лейла… Лейла…

Дикий, безумный ужас зверем поднялся изнутри. Он жалил тем сильнее, что бежать было некуда. Лейла вжалась в скалу и попыталась зажать руками уши — тщетно. Они были здесь, они подступали — всё ближе и ближе, и даже прошептать бесполезное «помогите…» она уже не успеет.

— Лейла!

Новый голос, звонкий и ясный, пробился сквозь завывавшую тьму.

— Лейла! — позвал он снова, громко и повелительно.

Лейла застонала от боли и бессилия. Новый морок был мучительней прочих — всех, вместе взятых. Он не пугал, не грозил гибелью. Куда изощрённей было напомнить о том, что ушло безвозвратно… и о том, кто уже не вернётся.

— Лейла! — не отставал между тем голос. — Ты слышишь меня. Идём!

Сгинь, пропади, наваждение! Неужели так надо — мучить её снова и снова, свести перед смертью с ума?

— Лейла, это и правда я. Я не морок, не сон. Ты мне веришь?

Нет, быть этого не может.

Это бред, гнилой горячечный жар, нетвёрдо держащийся разум — что угодно, но только не явь. Неправда, неправда, неправда…

— Я здесь! — закричала Лейла изо всех сил, но получилось опять невнятно и едва слышно. — Здесь я! Не уходи!

Не помня себя, она рванулась вперёд и тут же рухнула, запнувшись о камень. Нет… он уйдёт… оставит её во мраке!

— Я не уйду, Лейла. Иди ко мне.

— Я не вижу тебя! Я ничего не вижу!

— Иди на голос, Лейла. Иди на голос.

Она шла на голос — там, где могла идти.

Чаще приходилось ползти — обдирая ногти и колени, оскальзываясь на покрытых слизью камнях, хватая ртом спёртый пещерный воздух, тщетно вглядываясь в окружающий её кромешный мрак. Единственное, что бросало вызов бесконечной ночи — это раздающийся где-то впереди голос, на который ей надо было идти:

— … Коснись теплом крыла моей души,

Я жду чудес, я закрываю глаза.

В который раз мне сохранили жизнь,

В дороге в небо снова отказав!

Но я вижу мост над горящей рекой,

Я вижу тень твою впереди,

Я знаю, мне ещё далеко

Сквозь ночь и память, сны и дожди,

Но я успею — у меня есть крылья,

Их плохо видно под смертной пылью.

Я умею летать…

Ах, если б и правда увидеть тень впереди — хотя бы на мгновение! Вечная темнота не могла быть помехой лишь для Бродяжки, привыкшего обходиться без света. Лейла боялась, что голос вот-вот затихнет, оборвав песню на полуслове, или хуже — окажется наваждением, таким же, как прежние злые шёпоты.