Звезда

Тюремщики не пробовали кормить её насильно, казалось, подталкивая к сведению счётов с жизнью, предоставляя ей такую возможность, но умирать Мариам не спешила, словно что-то держало её на этом свете. 

    Ей по-прежнему трижды в день приносили сына, и это было единственным утешением. То, что ждало его дальше пугало молодую женщину; зачатое в любви её единственное дитя оказалось втянуто в кровавую борьбу за власть. Сына ей будут приносить до трёх лет, дабы память о матери не смогла остаться в его сердце.

Кем он вырастет, если ему это позволят? Человеком, уверовавшим в грехи своей матери, в собственную порочность? Ущербной личностью, готовой стать пешкой в чужой игре искупая вымышленные грехи своих родителей? Мысль что можно положить этому конец, всё чаще закрадывалось у неё. Обняв родного человечка, стоило лишь шагнуть в двадцатиярдовую пропасть за окном. Можно было заколоть себя и его так удачно лежащим под рукою ножом, оставленным ей надсмотрщиками. Или задушив сына, повесится на висящей над головою люстре, которую приходилось тушить и зажигать самой.  

    Дни летели, но она в них не видела разницы или смысла, каждый был таким же, как предыдущий, и от их бесконечного бега Мариам сходила с ума. Один и тот же вид из окна, ни как не меняющийся в зависимости от времени года каменный мешок глухих стен, за которыми бурлила жизнь. Влюблялись люди, рождались дети, под бой походных барабанов шли легионы на великие битвы, звенели коваными кубками пиры по случаю триумфов и знаменательных событий.

Но всё это проходило мимо неё, когда-то имевшую всё, о чём можно было только мечтать, а сейчас способную только смотреть в зеркало на нависающую над ней старость.

    Время измерялось ею лишь днём и ночью и вот однажды, когда всякая надежда на счастливые перемены уже оставила её, и мысли о скорой смерти сделались единственным её утешением, что-то вдруг нарушилось в привычном течении безрадостных дней. В полночь или около того всегда запираемая после ухода служанки дверь распахнулась и освещая свой путь горящим факелом в её покои вошли два человека, один закованный в лёгкие доспехи огромный стражник, второй, одетый в серый хитон мужчина средних лет, с зажатой в зубах соломинкой.

 - Королева, - приглушённо начал воин, стараясь говорить тихо, - я сражался ради Вас и Вашего мужа за Азорским морем. Нет времени на долгие разговоры, скажу лишь, что многие помнят свою королеву и готовы доказать преданность.