Казначей смерти

— Это твой путь, девочка, и никто не пройдёт его за тебя. Я могу лишь отворить дверь.

Огненные облака опустились совсем низко. Вокруг простиралась бесконечная пустыня, полная горячего песка, как океан полон воды и гладких камней. Ни дерева, ни кустика, лишь простор, столь огромный, что даже разуму шамана не было под силу вместить его целиком. Что уж говорить обо мне.

Вдруг Легба остановился и вытянул руку. Он растопырил пальцы, нащупывая что-то в самом воздухе, а после сжал их и потянул вниз. Ткань мироздания тончайшей вуалью упала к нашим ногам, и мои глаза открылись, впервые за всю жизнь.

Легба вновь захохотал, довольный собой.

— Добро пожаловать в обитель ориша, — сказал он. — Не сворачивай с тропы.

***

Земля по обе стороны дороги была чёрной и влажной, будто после дождя. Из неё тут и там торчали надгробные камни, украшенные надписями и символами, толковать которые я никак не могла — стоило мне приглядеться, они расплывались, мерцая в оранжевом мареве. У каждого из камней был собственный костяной сад.

Черепа животных от бычьих до мышиных лежали вокруг: где-то их было совсем немного, а где-то возвышались целые горы, — в пустых глазницах и полых головах ползали жирные черви. Иные кости покрывали остатки гниющей плоти. Я различала хвосты, копыта и куски кишащего мушками мяса. Запах проникал в ноздри, сладковатый и тошнотворный, не сравнимый ни с чем другим. Так пахло иссечённое плетями белого человека тело Илле.

Небо по-прежнему пылало всеми цветами дикого огня столь ярко, что я ощутила на коже жар знойного полудня — когда солнце висит высоко, посылая вниз иссушающие всё живое лучи.

Но в обители ориша не было солнца, или же солнце было всем небом. Внезапно моё лицо приласкал прохладный ветерок, явившийся ниоткуда, и я невольно зажмурилась от удовольствия, какое бывает в тени у воды после долгой дороги. А открыв глаза, увидела их…

Лишённые привычных человеческих оболочек духи походили сразу на всё: деревья, камни, зверей, огонь, воду, дым — и одновременно на ничто. Они витали между могилами, колыхались на ветру и изменяли себя, стоило мне задержать взгляд на ком-то одном.

— Эй, крошка, да ты живая! — Я обернулась на голос — самый глубокий и томный из всех, что когда-либо слышала — и застыла, увидев его обладателя. На большой и хлипкой с виду куче черепов восседал мужчина. Он был красив настолько, насколько я представляла себе красоту: высок, богато одет, не стар и не молод. Его глаза сверкали, как медь кинжала, а зубы были белы и остры.