Восход заплутавшего солнца

Канцлер тужился, поминал дьявола, но вид его был довольный. Закончив, Гийом оглядел дело рук своих, хмыкнул и, подмигнув королю, удалился. Так прошел и этот день.

Гасли лампы — в них закончилось масло. Одна за одной — вначале огонек начинал колыхаться, дрожать, оживляя тени, затем вовсе умирал, обращаясь в багровую точку тлеющего фитиля. Бодуэн, наконец накрытый усталостью, уже находившийся на перепутье между бодрствованием и сном, смотрел в окружившую его тьму. Непроглядную, густую. Все скрыла она, заволокла, растворила в себе.

Сад, который казался ему теперь совсем чужим. Как тогда, во время их с отцом путешествия в пустыню, ушло волшебство и сад, его убежище, куда король стремился телом и душой, вдруг стал просто садом, одним из множества прочих. Словно одежда растущего ребенка, он, взлелеянный с такой любовью, стал ему мал. О нет, он останется дорог Бодуэну, этот трогательный атрибут прошлого. Мать сберегает вещи выросшего из них сына, пусть и хранит их в темной кладовой, доставая в минуты накатившей сентиментальности.

И хоть он давно сед, мучим подагрой и уже не грезит женщинами, для матери выросший сын все равно остается ребенком. А его хранимое ею платье или крошечные сапожки — мостик во времена ее молодости.

Сохранить сад, чтобы не позволить растерять память о прожитом, уберечь в себе Бодуэна — человека, оградить от непонятной сущности, в которую обращался. Чем же он станет? Пройдет по узкой, как лезвие, тропинке к неизведанному или свернет с нее в кровавую одержимость? И как, в конце концов, понять — где подстерегает безумие? Или же, обретя боль физического тела, король уже потерял возможность ощущать боль душевную и все давно кончено…

Он снова скользнул в воспоминания о страшном дне, когда широко раскрытыми глазами следил за работой каноников.

Следил, пусть его внутренности и свело в тугой клубок. Безразличный взгляд мастера, что руководил экзекуцией, преследовал его еще долго. «В глазах отражается душа» — говорили когда–то римляне. Есть ли душа у каноников, если в их глазах не угадывается ни крошки эмпатии?

Сад, его прежний сад, умер и сейчас восстановлен, как восстановлен и Бодуэн.

Но не исчез ли в нем страдающий умирающий король, приняв знание о своем бесконечном возрождении? Осталось ли хоть какая малость от того Бодуэна или этот новый занял его тело, вытеснив и убив прежнего. Ему очень хотелось заглянуть в глаза себе.

47. «Лови день»

48. Олеандры. И совсем другая мифологическая подоплека.