Восход заплутавшего солнца

Те слова, что король приготовил заранее, казались ему сейчас глупыми и надуманными. А других не было. Как и не было внутри того, кто мог бы их сказать за него. Где же ты со своим красноречием? И он появился. Все было иначе. Сейчас он не чувствовал свою малость, вестник проникал в его разум медленно и осторожно. Проникал до той поры, пока их не стало двое. И когда король вновь заговорил, он и сам не понимал, кто движет его губами: Бодуэн, сын Амори, прежнего короля иерусалимского или Ешуа, сын Иосифа, плотника из Назарета.

— Да, я Бодуэн, хотя и ощущаю себя теперь много большим.

Он смотрел в лица собравшихся с неожиданно нахлынувшей теплотой. Чужой теплотой, но такой нужной.

Слова, так необходимые ему, пришли.

— Я рожден здесь, на Святой земле, как и многие из вас. Это мой дом. Дом, запачканный сейчас грязными делами. Я говорю вам, довольно! Как король говорю вам — с этого дня все меняется. Но как Бодуэн Иерусалимский пойду я дальше. Ибо в руке моей оливковая ветвь, но во второй руке держу я меч обнаженный.

Но не бойтесь меня, ведь не я буду судить вас. Бойтесь себя, того, что кроется внутри вас. Ибо нет такого добра, что может уравновесить грех непоправимый, а значит, прощение уже невозможно. И когда опустится чаша грехов ваших, приду я и скажу: "Этот плод испорчен и нельзя позволить, чтобы испортил он весь урожай". Вот, взгляните на плоды, гнилью своею соседние заразившие. И хоть красива оболочка, внутренности же давно смрадны и полны червями. Предстанут они пред Древом и оно выберет судьбу их. Очистит ли от греха или обречет на муки и запечатает души и тела в стенах Храма? Ибо правду говорят — построен он из плоти грешной, а Древо сытится кровью их.

— Подведите его, — и двое в черных плащах схватили Матео. Храмовник продолжал кусать губу и нервно озираясь, вертел головой. Сделав несколько шагов, он взвыл, а ноги его подкосились. Оставшееся расстояние его просто тащили, а из прокушенной губы на свежий белый песок капала алая кровь. Приволокшие его рыцари вернулись, а Матео так и остался лежать на песке, не в силах подняться.

Древо ожило. О, это был уже не тот добрый, ласковый пес, который недавно терся о ноги короля. Теперь Древо было хищником, диким зверем и все его первобытные чувства сполна перетекали в короля.

Стремительно рванулись к телу колючие ветви и обвили ноги. Храмовник издал крик ужаса и ему вторило людское море. Кто–то рванулся было прочь, но был остановлен и водворен на место. Невежливо уходить раньше времени.

А Древо продолжало.