Тарикат

Но вместо всего этого я проводил дни в доме — в обществе Сапарбиби и Айгюль. Азиз же убегал с утра в медресе, а потом до вечера гонял с друзьями по улицам, являясь домой в темноте. А потом дожидался пока я засну, чтобы как тень проскользнуть в комнату и улечься подальше от меня, в самом темном углу. Было похоже, что он боится. Иногда я думал, что, наверное, напугал его, когда пошевелился в проклятой могиле. Но я же не был виноват в том, что он обнаружил меня первым. Было бы хорошо, чтобы все произошло по-другому, но Аллаху, наверное, виднее, как должны происходить те или иные события.

Все перевернулось в один день. Во дворе дома под навесом был привязан серый ушастый ослик. Этот ослик принадлежал Азизу, но ездил он на нем редко, только тогда, когда нужно было перевезти что-то тяжелое. Азиз был лентяем и белоручкой, поэтому даже мешочек лука с базара предпочитал везти на осле, а не тащить на себе. Он дал ослу имя — Рамади, остальные домочадцы посмеивались, а маленькая Айгуль называла его Тулпаром и утверждала, что по ночам на спине осла появляются крылья и он летает над деревьями в свете луны, словно муха.

Но мне нравилось называть его Рамади. Я думал, что если у осла есть имя, то он по разуму может быть приравнен к человеку, потому что к нему можно обратиться и рассказать о своих печалях. Не знаю уж, откуда у меня взялись такие странные мысли, но чего только не придумает одинокий человек, каких только собеседников для себя не найдет.

В тот вечер, почти в сумерках, я, как обычно, сидел на камне возле навеса и тихим голосом изливал Рамади свои печали. Ослик внимательно смотрел на меня карими глазами и так заслушался, что даже перестал моргать. Он переступал тонкими ногами и качал головой, словно соглашался с каждым моим словом. Сапарбиби готовила еду в большом казане, и запах пряностей разносился по двору вместе с дымом. Это был аромат зиры и кориандра, аромат, сопровождающий нагруженные караваны, идущие из Индии.

Им пропазли пропахли все караван-сараи на их пути. Привычный и в то же время тревожащий, потому что говорил он не только о доме, но и о дальней дороге.

Я так увлекся, что не заметил, как подошел Азиз. Уж не знаю, сколько времени он стоял за спиной и слушал все, что я говорил. А наговорил я много. Это был отрывочный смутный рассказ обо всем на свете. Бесконечный как песня акына, которая не смолкнет до тех пор, пока не закроются глаза певца.