Тарикат

От самой двери ничего не осталось, не от кого было запирать башню, потому что никто не рискнул бы подняться на нее без особой на то надобности. Наверх вели широкие каменные ступени винтовой лестницы, а в углу притулился большой глиняный кувшин с двумя ручками, такой неказистый и обшарпанный, что ни один из нищих жителей Баланжоя не соблазнился бы им.

— Полезем? — спроси Азиз, и не дожидаясь ответа, направился к ступеням.

Я последовал за ним с трепыхающимся сердцем и тяжелой душой. Лестница имела всего несколько витков — три или четыре, свет едва проникал через узкие кособокие окна, а, вернее, дыры, небрежно пробитые в стенах.

Пахло затхлостью и тленом, и это было омерзительно. Особенно после того восторга, который я испытал снаружи.

Мы поднялись на самый верх, туда, где находилась площадка муэдзина. Но теперь она была не огорожена и частично разрушена, и поэтому мы не вышли на нее, а остановились на самой последней ступеньке. Оттуда было видно ущелье. Оно было настолько глубоким, что я не видел его дна, хотя Азиз уверял, что по дну ущелий обычно текут реки, созданные тающими ледниками.

Не было видно никаких рек, только струилась синеватая дымка, как заблудившиеся облака. А почти отвесные стены поросли карагачами и еще какой-то растительностью, которую невозможно было различить с такой высоты. Я ухватился за стену, чтобы увереннее себя чувствовать, мне казалось, что первый же порыв ветра снесет меня с этой башни, и я рухну в бездну. Закружилась голова.

— Идем отсюда, — сказал я Азизу. — Мне нехорошо.

Он удивленно посмотрел на меня, но возражать не стал. Да и зачем? Сам он тоже выглядел непривычно притихшим и потрясенным.

Примечания

[1] Супа — в Средней Азии ­— глиняное возвышение для сидения и лежания, устраиваемое обычно в саду или во дворе.

Глава 5

595-й год Хиджры

Для того, чтобы попасть в дом Нуруддина, нужно было пересечь площадь. Это было небольшое вытоптанное пространство, по которому бродили все те же вездесущие бараны.

И хоть здесь не прорастало ни травинки, а буквально в двух шагах зеленело богатое пастбище, бараны упрямо жались к убогой мечети с кривым куполом и похожему на обрубок минарету. Жители кишлака казались мне криворукими недотепами, и я испытывал к этому месту глубокое отвращение.

Ослов мы привязали снаружи. А поклажу внесли во двор. Самый большой палас Хусан взвалил себе не плечо, все остальное потащили мы.

— Эй, народ! — кричал Сарымсак.