Кушаны

Бог! Но не его присутствие она чувствует, не его.

– Глуп ты еще, раз ветра? различать не можешь. Вадо сверху прилетает, он людям дождь несет, прохладу, на благо его деяния. А этот ветер с земли поднимается, в нем песок, пыль. Пока его движение легкое, беды не ощущаешь, разве что песчинка в глаз попадет, а как войдет в силу – беда будет. И людям, и скоту, и птицам.

Киоцзюкю моргнул, сощурился. Глаза засвербило. Показалось? Или права старуха – ветер пыль поднимает, а вместе с ней и весь сор с земли? Да и птицы в небе умолкли.

Одна, другая подаст голос в кустах – и тишина. Ведунья заметила напряжение ябгу, одобрительно кивнула: не ошиблась она в нем – на лету схватывает!

Недолго они ехали. Ветер не успел набрать силу, как вдали показался огромный валун. Чем ближе они подъезжали к нему, тем явственней Киоцзюкю видел в нем голову воина: шлем, натянутый по самые брови, облегал ее, глаза казались прикрытыми – то ли дремлет воин, то ли смотрит в прищуре. Борода его слилась с землей. Раскидистый куст сбоку походил на растрепанные пряди волос, сбитые ветром в одну сторону – к югу.

Рука Киоцзюкю невольно легла на рукоять ножа. Тревожно стало ему, неуютно в седле. Он спешился. Довел коней до подветренной стороны, помог старухе слезть. Она не села, чтобы отдохнуть, не вздохнула даже, как это бывает от усталости, а выпрямилась во весь рост, будто помолодела сразу: спина ровная, подбородок поднят, ноздри трепещут, как у девушки от волнения. Только ведунья не волновалась, она принимала вызов демонов и шептала заклинания, способные защитить, как свет во тьме, прячущей в своих недрах злую силу.

– Костры зажигай с четырех сторон, – голос ее прозвучал твердо и властно.

Без тени сомнения Киоцзюкю принялся исполнять приказание. Только ветер мешал. Но кочевники с детства учились ставить костры, и Киоцзюкю справился – пламя запылало, запрыгало на дровах, яркие всполохи поднялись ввысь, разбрызгивая искры, туманя воздух дымом от сырых поленьев.

Ведунья повысила голос. Отрывистые слова стрелами летели в камень и, отражаясь от него, сплетались вместе в ведомое только старым шаманам заклинание.

Старуха подняла руки вверх, качнулась, толкаемая ветром, но лишь шире поставила ноги, уперлась в землю, словно сдерживая крышку сундука, готового вот-вот открыться.

– Слушай ветер! – различил Киоцзюкю ее слова, брошенные ему. – Слушай – и познаешь истину!

Киоцзюкю прикрыл глаза. Через тонкую кожу век он видел борьбу света и тьмы – языков огня и пустынного ветра.