Оратор

Который, собственно, и оказался Сатиром.

С тех пор они несколько раз виделись мельком и два-три раза недолго беседовали, не находя, впрочем, никаких особенных тем для разговора. Друзьями их, конечно, назвать было нельзя, так, скорее случайные знакомые.

– Хайре, Демосфен! – невпопад начал беседу Сатир.

– Да ты издеваешься! Вот до сих пор стою тут себе и тихо радуюсь!

– Прости, я не то хотел сказать… Знаешь, а ты хорошо держался. Я уже думал, что они тебя сейчас разорвут…

– Держался, но, к сожалению, не более.

Думаю, что с публичными выступлениями придётся заканчивать. Видимо, это не для меня.

– Брось, всё у тебя ещё получится! Пойдём-ка с тобой в капелею[9], выпьем по кружечке. Всяко лучше, чем заниматься самоедством. Я тут знаю неподалёку одно местечко, останешься доволен!

– Получится. Ну да, ну да… Твоими бы устами да меда пивать. Пивать… Я тут, вообще-то, не так давно окончательно зарёкся… пивать. Не моё это. Так что извини.

– Это не твоё, да то не твоё! Уж больно от многого ты, братец, зарекаешься.

Раз с наскока ничего не выходит, значит, нужно что-то в тактике подправить. Я так думаю. Для начала попробуй изменить свои привычки, хотя бы то, что ты не пьёшь. А потом посмотрим, что из этого получится! Пусть и изредка, но следует быть немного безумным! Пойдём, я тебя всему научу!

– Да ты прямо стратег! Но, к сожалению, учение в моём случае вряд ли уже поможет.

– Тогда тем более необходимо что-то менять! Думаю, с таким настроением просто необходимо напиться. Это будет во всех смыслах верно – и для тебя самого, и для всех окружающих! Если сейчас мы этого не сделаем, то ойкумену, возможно, спасти уже не удастся! Пойдём, я вправлю твою чересчур правильную голову!

– Вот кому бы следовало стать оратором! Уговорил, пошли спасать ойкумену, если это не слишком далеко…

До харчевни, расхваленной Сатиром, и в самом деле оказалось рукой подать.

Демосфен не сказал бы, что это заведение было чем-то из ряда вон выходящим. Капелея как капелея. В полуподвальном помещении стояло с дюжину крепких, грубо оструганных столов, массивных лавок и громоздких дифросов[10], вышедших, скорее всего, из-под руки одного мастера, чуждого всякого эстетства. Работе того же плотника-самородка принадлежала и здоровенная кривая стойка, за которой расположился хозяин – сонный толстяк в заляпанном вином, когда-то жёлтом гиматии с короткой коричневой накидкой поверх него.

Позади толстяка стояли всевозможные глиняные кувшины и парочка небольших пифосов.