Слуги

Еще вчера под тусклым солнцем парижане опасливо ходили по льдистым тротуарам, чтобы купить в ближайшей лавке мяса или молока, ворчали, кутались в плащи.

Лихой высокий офицер, окруженный десятком новоиспеченных лейтенантов от кавалерии, шагал в блестящих высоких сапогах посреди улицы, не замечая луж, не пропуская экипажи. На синем мундире горели в ярком солнце золоченые пуговицы. По лацканам и рукавам играло серебро. Грудь пересекла широкая подвязка, на ней, прижатая к бедру, ждала свой час коротенькая сабля, кисть в лайковой перчатке небрежно охватила рукоять.

Из-под драгунских меховых шапок с медной бляхой молодцевато щурились кавалеристы. Игриво отвечали на многочисленные взгляды кокетливых особ. Два – три молодчика забыли шпоры снять.

Сейчас к мадам Будье, согласно ритуалу, дня на три. А там – кому в штабы, кого-то на маневрах ждут. Бурлила вся Европа – шла война - тогда никто не знал, что легкая прогулка продлится почти семь долгих лет.

Граф Донасьен (он же маркиз де Сад) принадлежал к «дворянству шпаги», и он был храбр, силен, весьма активен.

Служить он начал на передовой, в действующих войсках, хотя дорога в высший свет была открыта. В Версале на приемы и балы в те годы отпускалось не меньше средств, чем на военную кампанию. Три года Донасьен провел в войсках. За заслуги в боях он получил звание корнета карабинеров, а чуть позже звание капитана кавалерии Бургонского полка, с чем и ушёл в отставку.

В отставке он не скучал – в Париже ключом била праздная, шальная жизнь.

Как светский лев, де Сад не соглашался на меньшее, чем приударить за фрейлиной, потом за старшей дочерью президента налоговой палаты Франции. Но партию «расстроил» ее отец и, с благословения монарха, Людовика XV, он предложил Бунасьену руку и сердце своей младшей дочери. Людовику, наверно, было все одно: за просветителями появились якобинцы, а те организовали уже нешуточную группу радикалов. В стране все рушилось, страдали благородные семейства. Чин, ранг и звание не означали ничего. Де Сад, предчувствуя победу "свободы личности", пустился во все тяжкие. Мораль забыли, ну и, как водится, опередили всех пассионарии, энтузиасты всех мастей. Маркиз был отчего-то только рад, он был игрок и верил в силу обстоятельств, они менялись. Он записал: «Не существует ни одного живущего человека, которому не хотелось бы сыграть деспота, если он обладает твердым характером». В обществе знали, что беспорядки не могут длиться вечно, и ждали «твердой» воли.