Тусклый Свет Фонарей

Лишь в начале второго месяца начались дожди и стали размывать снег, однако ж воздух стал согреваться ещё раньше, и на семнадцатый день первого месяца[2] на сливах мэй в саду моего наставника набухли бутоны, а неделю спустя распустились и сами цветы. Очарованный их благоуханием и нежными розовыми лепестками, оживлявшими своим обликом даже безжизненный заснеженный сад, я с дозволения учителя срезал одну ветвь и поместил в расписную желто-зеленую вазу в своей комнате. Укладываясь спать, я подумал о том, что куда лучше она бы смотрелась в полностью белом или зеленом сосуде, но такого, увы, у меня не было – приходилось довольствоваться подарком моей матушки на мой двадцать седьмой день рождения.

Солнце светило так, что я, прикрывая глаза ладонью, всё никак не мог взять в толк, утро теперь, день или вечер, и лучи его словно отскакивали от бесконечной россыпи цветущих деревьев, преломляясь и искажаясь. Трава и листва казались высеченными из малахита – такой непривычно-яркой была их зелень после долгой зимы, а цветы на ветвях застыли белыми, розовыми и пурпурными облаками, и повсюду разливались благоухание и пение птиц.

Впереди виднелась хижина, но не успел ещё я разглядеть её толком, как позади раздался голос: «Вот здесь я нынче и живу, Байфэн».

Я обернулся и увидел улыбающуюся Маранчех в белом жуцуне[3] и с распущенными волосами. Испугавшись такого её облика, я с тревогой спросил:

– Отчего ты в белом?

– Не бойся. Белый – ведь не только цвет смерти, но и цвет очищения и святости.

Я отыскала свой путь, встала на него и шагаю вперед, к бессмертию.

– Пускай, но отчего не убраны твои волосы?

Маранчех рассмеялась и ответила: «А это от того, что я так и не сумела найти достойной заколки – из серебра и с жемчужиной. А ты, стало быть, мечтаешь о белой вазе?». Я кивнул, и в этот раз раздался непонятный стук. Маранчех с досадой цокнула, а я…пробудился.

За окном уж синели утренние сумерки, а стучали в дверь моей комнаты.

Как оказалось, то был слуга моего наставника, явившийся разбудить меня, дабы я не опоздал на службу. Хоть дело и шло к весне, а светало по-прежнему поздно, мне же к началу часа Змеи надлежало явиться в ведомственный терем. Посему я ответил слуге, и, когда стихли его шаги, поднялся с постели с тем, чтоб собраться. Тогда-то я и вспомнил о сновидении, что видел.

Странное дело, но подобный сон снился мне уже не впервые.