Последнее представление

Прикрыв глаза в слабости и бреду, Фауст вновь увидел отца. Только на его лице больше не было недовольства или презрения. Позади стояла княжна и шептала что-то о долге, о клятвах и примирении. Руки её были в крови, а у колен свернулся калачиком медведь с древесным медальоном на шее. Увидав знакомый знак, Фауст распахнул глаза; лошадь была окружена флоосскими солдатами. Вскрикнув, он со всех сил дёрнул поводья, чтоб вырваться из окружения; кобылка встрепенулась и побежала вперёд, а Гней еле удержался позади, вовремя ухватившись за сбрую.

– Совсем спятил? – рявкнул он, отобрав у него поводья. Глубоко задышав, Фауст оглянулся. Вокруг никого не было.

– Ещё раз сделаешь так, – пригрозил Гней, – руки тебе свяжу.

Фауст только к бедной кобылке покрепче прижался. Вид толпы на площади всё не уходил у него из головы. Посечённые руки, кашель и отпечаток земли на спине. Не может такого быть, чтоб это прошло бесследно. Но каждый раз, когда в голове всплывали те самые светлые косы, он силился вспомнить вспыхнувшее кострище.

Нет больше никаких кос, и гусли сожжены. Дозорные не смогут догнать, они уже слишком далеко. Хватит об этом думать. Вдали на холме было видно одинокую телегу; но вряд ли на ней едут недруги. Они, верно, ехали бы конным отрядом и со знамёнами.

– Вода осталась ещё? – Гней заглянул через плечо. – Я пешком шёл два дня, – он устало вздохнул, – сил никаких. Горячка ещё твоя. Хорошо хоть мы на… твоя ведь лошадь? Как назвал?

Фауст молча покосился на её морду: серая, чёлка потемнее, редкие светлые пятна на шкуре.

Никаких мыслей.

– Может, Розочка? – предложил Гней. – Будут с Ромашкой букетом.

На мгновение глаза кобылки отлили изумрудом. Тот вздрогнул.

– Никаких роз. Не знаю… – одно за другое, он снова вспомнил пастилу, и кривую фрахейскую лошадь, и подвальные чайные. Сдалось ему имя сейчас придумывать… – Мята?..

Лошадка повела ухом.

– Отозвалась! – восхищённо ответил Гней. – Значит, Мята. Если запрячь вместе, то получится настой успокаивающий.

Фауст криво улыбнулся. Его друг настолько старательно делал вид, что всё хорошо, что это выглядело ещё хуже.

– Я не знаю, что у тебя произошло, – тише добавил мастер, словно прочитав его мысли. – Могу только надеяться, что ты обо всём расскажешь, когда мы все встретимся. Но мне настолько надоели имперские речи, что я хочу сейчас говорить хоть о чём-то.

– Я понимаю, – прошептал Фауст. – Понимаю, но сам не могу. Говори. Я всё равно уже не отличаю явь ото сна.