Остров жизни

Не было для дракона причин достаточно весомых для того, чтобы скрываться, но и демонстрировать своё присутствие ему также было незачем. Замкнутость, самолюбование, стремление к превосходству – не более чем набор звуков для сознания столь отличного от нашего. Дракон просто жил неподалёку от деревни, и пока та не мешала, пока в ней не появилось нечто нужное, его всё вполне устраивало.

Око стало светить чуть ярче, когда зверь приблизился к невесомой границе воды. Прохладная, не имеющая никакого вкуса влага.

У зарослей, где зыбун уже начал показывать своё уродливое лицо, всё было тихо. Неподвижно. Пока что.

Стрекот. Стайки белёсых бабочек кружились над водой, отплясывая свой беззаботный танец над чёрным стеклом глади и сырой травой, а из чуть приоткрытого окна, из дома, что затаился за сливами, вновь доносилось дыхание будней.

– Снова, свинья, нажрался! Вот тебе! – кричала Леа, и звенела, и звенела посуда.

Оставалось лишь удивляться, откуда у бражничавшего который год Коума столько всего бьющегося.

Гоготали гуси, и стадо в двадцать три рога на тринадцать голов неспешно брело, загребая пыль со стороны поля. Летний жар ещё только намеривался разгуляться, и, отгуливая свои последние хорошие часы, мошкара лезла всюду, куда только могло протиснуться тело чуть больше ягоды бузины. Скотина спасалась, мотая мясистыми хвостами, для девчонки же не оставалось ничего другого, кроме как терпеть, лишь изредка опускать хворостину – попусту. Руки и лицо её загорели, а плотная холщовая рубаха прилипла к взмокшей спине, изгибаясь по лопаткам.

Что она делала? Не женское это занятие, но обескровленная три года назад деревня уже не делала различий. Девчонка или парень. Заботы были всё те же, и всё так же кому-то надо было всё это делать[1].

– Ах ты, богапродавец! – донеслось из проплывающего мимо окна. Показалось лицо с хрестоматийной улыбкой и тут же исчезло, будучи вбитым в пол тяжёлым глиняным горшком.

Откуда у них до сих пор целый горшок? Эта была загадка, которая навряд ли когда будет разгадана.

Присвистнув, девчонка огрела отставшую круторогую хворостиной: Огнёвка по старой привычке отвернула в сторону и ломала молодые сливы у старой ограды. Зафыркав, та опустила морду ускоряя ход. Ну как на такую можно сердиться?

Глаза у коровы были большие, а ресницы такие же длинные, как и те, что мастера крепили к фарфоровым куклам в городах.