Огнедышащий век, книга 3

Хан еще слушал, но уже так устал, что лежал с безразличным взглядом. Сиплое дыхание рвало легкие. Наконец он остановил чтеца слабым движением руки.

– У тебя есть еще неточности, – глухо проговорил он.

– Где? – враждебно спросил Селим.

– Там где ты пишешь о солнцеликой… Жабе.

Одил-хан поискал ее глазами, забыв, что услал ее за едой. Старуха еще не вернулась, и он мог смело говорить, – другие старухи его не смущали.

– Помнишь, что ты написал?

– Слово в слово, – ответил Селим.

– Ты верно пишешь, что она родила.

Но ребенок не умер. Тогда было много пересудов, а правду ты услышишь сейчас от меня. Я открою тебе обстоятельства, чтобы облегчить себе душу. Отдаюсь твоей совести не для того чтобы что-то исправить в книге. Можешь не исправлять, жизнь этим уже не изменишь.

Селим поклонился. Он умел это делать с почтением даже сидя на полу, скрестив ноги.

– Никогда еще в мире не было столь великой любви как у нас; никто не любил так сильно, как я любил солнцеликую. И все же я отнял у нее новорожденного сына.

Спрятал его, передал надежной кормилице. Она до сих пор уверена, что я приказал его тайно умертвить. Ее я оставил при себе. Всю жизнь она люто ненавидела меня, а я наслаждался ее горем, как до этого наслаждался ее любовью. Я хотел ее наказать. Если бы женская ненависть обладала реальной силой, она бы убила меня без промедления.

– Материнская ненависть, – поправил Селим.

– Что?

– Материнская, а не женская ненависть. Ты отнял ребенка у матери. Твоего сына!..

– Она родила не от меня, – ответил Одил-хан и голос его задрожал.

Селим был поражен. Язык перестал его слушаться.

– Надо было убить ее, но рука не поднялась.

– А что случилось с ребенком?

– Он вырос, и я взял его во дворец. Жаба часто видит его, но ни о чем не подозревает. Он тоже. Иногда мне хочется сказать, но я молчу.

– А сердце матери? Неужели оно ничего не подсказывает ей при встречах? – недоверчиво спросил Селим. Он слишком долго зачитывался сказками, чтобы остаться реалистом.

– Сердце матери? – задумчиво сказал Одил-хан.

– Оно обливается кровью и слезами, ненавидит и мечется, не видя выхода. Помнишь притчу о сердце Азии? Кто его только не топтал.

– Аллах Великий! – воскликнул Селим. – Ты растерзал самого себя!

– Я стал зверем, ты хочешь сказать? – сдержанно спросил Одил-хан. – Возможно. Я подумал об этом, когда ты сегодня читал, как мы хитростью взяли город кара-китаев. Я совершенно не помнил подробностей, пока ты мне их не напомнил.