Повесть о монахе и безбожнике

Все со звезд началось, ими и кончилось. Пропали Бегущие звезды, в один день пропали. Восстановил Карха справедливость, отвел беду. Тут уж точно не монаха заслуга.

Только вот надолго ли?

Что-то коснулось его слуха. Император поднял палец.

Как по команде друзья умолкли и в тишину, заполненную шелестом волн, ворвался далекий ритмичный топот.

— Лошадь? — первым удивился Иркон. — Кто это решился во дворце на лошади разъезжать? Дворец у нас или что?

Его удивление казалось немного фальшивым, но смысл в словах имелся.

После того, что тут происходило совсем недавно, любая странность сейчас выглядела бы вызовом Императору.

Верлен не стал ничего выдумывать — подошел к двери и, открыв её, с удовольствием вышел на сухое место. Стоило ему открыть дверь, как стало понятно, что никакая это не лошадь, и даже не всадник. Просто где-то недалеко бежал человек. Быстро бежал.

— Монах, — почему-то сказал Казначей. — Некому больше...

Он посмотрел на Иркона, словно предлагал тому поспорить.

— Опять у него неприятности. Торопится и нам жизнь испортить...

— Спорим, что нет, — оживился Иркон, посреди этой юдоли скорби единственный, продолжавший радоваться жизни. От курицы осталась груда мелких костей, но вино в кувшинах еще плескалось. — У монаха бег мелкий, дробный, а это...

— И спорить не буду. Тебя, сироту, обирать совестно...

Шум вдруг пропал. Человек, похоже, устал и перешел с бега на шаг.

Хранитель Печати посмотрел на мрачного Императора, пожал плечами и налив вина в два кубка и приглашающее кивнул казначею.

— Ну, что я говорил? Если б неприятности, то монах непременно бы сюда забежал...

Верлен отступил назад в воду, закрыл дверь, пошел к столу за кубком.

— Наши неприятности от нас не уйдут...

Он не успел дойти, как дверь распахнулась, и на пороге объявился Старший Брат Черет. Лицо его снова переполняла прилившая к лицу крови. Монах не успел сказать ни слова, как Мовсий привстал.

— Что? Опять?

Никто не вздрогнул, не перепросил ничего.

Не вздохнул даже глубже обычного. Мовсий понял, что, как и он сам, его товарищи, все это время жили ожиданием новой беды. Все они смотрели на монаха, как на вестника несчастья.

Черет почувствовал это и слова, готовые сорваться с языка там и остались.

Его остановило ощущение повторения. Несколько дней назад он уже врывался сюда с дурной вестью для тех, кто сидел тут. Для этих же самых людей. И вот снова...