Женщина с изъяном

Я должна была проверить, увидеть все своими глазами.

Отвратительно жалобный голосок внутри скулил, что тем самым я рискую Лагардом, что время может работать не на нас и быть очень и очень дорого.

Его точно не было на то, чтобы спать, но выйдя из ванной и опустившись в кресло, я почувствовала, что уже не могу подняться.

Случившееся в порту отняло больше сил, чем мне хотелось бы признать, потрясло настолько глубоко, что хотелось застыть ненадолго, принимая увиденное как некую новую реальность.

Стоило смыть с себя пот и пыль, голова начала кружиться, и я смирилась с необходимостью дать себе полчаса.

Переступая порог немногим ранее, я была почти уверена, что найду внутри чудовищный беспорядок, что комнаты обыщут в моё отсутствие.

Ничего подобного не случилось.

Никто сюда не вламывался и ничего здесь не искал.

Еще один Лагард…

Месть брошенного сына, увидевшего перспективу получить все, что причитается ему по праву рождения, казалась мне намного правдоподобнее мести близких кого-то из заговорщиков.

Человек, написавший анонимный донос. Человек в черном плаще на дороге.

Он должен был быть где-то близко.

Он не мог не знать, что Даниэль искал его до того, как все случилось. В то время, когда у него самого все было хорошо.

Даниэль, которого я знала, и Даниэль, о котором говорила Иветта, представлялись мне абсолютно разными людьми, не имеющими между собой ничего общего, кроме имени.

Насколько сильно темница изменила его?

Или не в темнице было дело, а в неудавшейся попытке напасть на палача?

Я не удивилась бы, скажи она, что Руперт решился брать тюрьму штурмом, но сам Лагард…

Сознание туманилось быстрее, чем мне хотелось бы, и я уже не смогла закончить мысль, потому что очутилась в темнице сама.

Закреплённый на стене факел давал слишком мало света – ровно столько, сколько нужно, чтобы в принципе разглядеть человека, но недостаточно, чтобы оскорбить взор неприятными подробностями.

Даниэль сидел в углу на соломе, прислонившись спиной к сырой каменной стене и вытянув одну ногу. Его окровавленные, перемотанные грязными тряпицами руки лежали плетьми.

Вернее, левая лежала, а правую он положил на поднятое колено. Едва ли он вообще её чувствовал, но так поза получалась почти расслабленной, вызывающе спокойной.

На его правом глазу тоже была повязка.