Великий князь

Достав небольшой кинжал, с заметным усилием срезал не особо толстую ветку, повертел ее в руках и разочарованно отбросил прочь — после чего повторил все свои действия в отношении зарослей крыжовника, только на сей раз, вместо чувства разочарования на его лице проявилось явное недовольство. Понять бы еще, чем?.. Тем временем тринадцатилетний Рюрикович вновь ненадолго замер на месте. Затем вернул клинок в ножны, сложил руки за спиной и прогулочным шагом вышел из пятна буйной зелени, находясь при этом в легкой задумчивости.

Чем ближе он подходил, тем сильнее чувствовалась исходящая от царственного отрока благодать — в груди разгорался невидимый огонь, тело наливалось силой и невероятной жаждой движения, а восприятие обострилось так, что!..

— Гонец.

Опомнившись после незаметного тычка в спину (спасибо сотнику!), мужчина согнулся в искренне-низком, и отчасти благоговейном поклоне, одновременно протягивая вперед изящный кожаный тул. Внимательно оглядев затейливый оттиск единорога, выдавленный на алой капле сургуча, царевич легонько надавил ухоженными пальцами на печать, безжалостно ее ломая.

Вскрыл футляр, вытянул на свет божий плотную бумагу, развернул, и почти сразу изогнул бровь в удивлении.

— Хм?..

Скрутив обратно грамоту с родительским посланием, царевич на краткое мгновение задумался:

— Пока отдыхай. Ступай.

Дождавшись, пока мужчина в красной шапке отдалится на пару-тройку саженей, Дмитрий перевел взгляд на сотника своей охраны, и вместо долгих разговоров вручил ему отцовское письмо. Лишний раз подчеркнуть свое доверие, а заодно прилюдно честь немалую оказать — опять же, и языком трепаться не надо.

— Великое посольство литовское… Через двадцать дней будет в Москве? Никак литвины новое перемирие желают устроить?..

— То лишь батюшке ведомо. Выезжаем поутру, налегке — и поедем через Гжель.

С почтением вернув бумагу, к коей прикладывал руку и мысль сам Великий государь, старшой царевичевой стражи отошел в сторонку, жестом подозвав к себе десятников — а освободившееся место занял чересчур сребролюбивый купец Тимофейка, держащий в руках малый отрез некрашеной шерстяной ткани.

— Получилось, государь-наследник, как есть получилось!..

Наблюдая, как руки царевича пристрастно мнут и растягивают довольно тонкое полотно, торговый гость горделиво улыбался. С гарусом[1] фламандской или испанской выделки его ткань конечно не сравнится. А вот с той, что делают в королевстве Польском — очень даже! И шалон[2]у его ткачих тоже вполне хорош выходит.