Великий князь

Кстати, против своего обыкновения он не ходил вдоль кустов берсеня и боярышника, или недвижимо молился — а всего лишь внимательно разглядывал полторы дюжины золотых и серебряных перстеньков. Из тех, коими награждают служилых людишек за верную службу или удачное дело. Ну, или гонца, за добрую весть. Острый взгляд главного охранителя отчетливо видел, как царевич небрежно ворошил драгоценное жуковинье,[1] время от времени останавливаясь на чем-то приглянувшимся кольце — а затем, когда оно падало с ладони обратно, минуту-другую что-то выводил остро заточенной чертилкой в небольшой книжице.

Спокойный, серьезный — сразу видно, делом занимается, а не играется с золотыми цацками… Правда, не совсем понятен смысл этого его дела — ну так заботы и помыслы правителей очень часто выше разумения простых воев. Хотя бы оные и были сотниками стражи и дворянами из старомосковского служилого рода.

— Никак, государь-наследник кого похвалить желает. А, Петр Лукич?

Три десятника окружили своего командира полукольцом, желая развлечь его (да и себя заодно) небольшим разговором.

От костра, вокруг которого разлеглись родовитые недоросли, тянуло вкусным мясным запахом, вовсю жарило солнышко, шелестела под ветром трава…

— Ну да. Вот только все никак решить не может — кому поперед похвалы плетей пожаловать, за нерадение.

Лица десятников стали чуть-чуть серьезнее. Понятно, что сотник шутит — ну а вдруг?..

— А кого и жуковиньем золотым наградить, за усердие. Потому и ездим сюда третий день подряд.

Один из мужчин вдруг застыл на половине движения, а потом размашисто перекрестился — причем вслед за ним крестное знамение наложили на себя и остальные. Мгновение, другое — и волна ласкового тепла схлынула, забрав с собой легкую усталость от жары и оставив вместо нее утреннюю свежесть.

— Да, велика благодать!..

Договорить старшому первого десятка помешала еще одна волна, только на сей раз тепло было колючим. К тому же, несло в себе неявную угрозу — в головах воинов слегка зашумело, а тело стало легким и словно бы пустым, словно они приняли в себя пару братин крепкой медовухи… Знакомое, очень знакомое им состояние! Ибо точно такое же возникало у каждого, кто вольно или невольно приближался к Димитрию Ивановичу во время его молитвы.

Если такого «счастливчика» быстро не оттащить подальше, его начинали бить корчи и судороги, после чего он впадал в странное оцепенение. Или принимался истошно орать — так, словно его жгут огнем.