Дело земли

Но именно в своем нынешнем положении Райко имел больше возможностей попасть в хранилище, даже больше, чем господин Хиромаса. Ведь Государю доступ туда был постоянно открыт, а значит — и его телохранителям. Конечно, не в самое сердце священных покоев, не туда, где Три Сокровища [77] хранятся со всем возможным тщанием — но ему-то туда и не нужно…

А не намекнуть ли Государю этой ночью помолиться возле Трех Святынь? — подумал Райко, и тут же ужаснулся этой кощунственной мысли. Даже поэт Аривара, похитивший девственность жрицы из Исэ, не дерзнул использовать для этого чужое благочестие.

А уж тем паче — благочестие самого Сына Неба.

Помилуй меня, Богиня! — взмолился он молча. — Помилуй меня, Будда Амида!

Нельзя мне здесь жить и воздухом этим дышать. С каждым днем кровь моя во мне меняется, все стены вокруг хрупки и прозрачны — и не осталось на свете такого, о чем я не мог бы подумать. И скоро ли придет час, когда я на мысли не остановлюсь?

Помилуй, Будда Амида.

Помилуй, Будда Амида.

Помилуй нас всех, несчастных и жестоких глупцов…

— Господин Райко… — юная прислужница, проходя мимо, как бы случайно обронила веер.

Райко поднял. Письмо перешло из рукава в рукав. Девочка подняла на Райко глаза и хихикнула почему-то.

Во дворце его начали звать по имени — либо чтоб не путать с потомками государя Дайго, носившими ту же фамилию, либо оттого, что так звал его Государь. Он никогда не говорил «Минамото» или «лейтенант». Только «Райко». И это что-нибудь да значило…

Что ж. Помнить, что у тебя есть имя — и не только родовое, но и свое, собственное — не самый дурной способ удерживать руку над бумагой.

Райко провел ночь так, как уже привык проводить последние ночи: до Часа Быка отвлекая Государя разговорами от ночных страхов, после — читая наизусть сутры и китайские стихи, чтобы не уснуть.

В Час Дракона его сменили. Райко уже привык, что с ним, выскочкой, новые товарищи по гвардии не хотят переброситься даже словом. Он знал, что нрав государя переменчив. Что ж, будем надеяться, что здесь он нашел нечто более постоянное, чем высочайшая милость.

А спесь… можно было бы спросить — кого из них не только Сын Неба, но и город называет по имени? Но спрашивать не хотелось. Потому что с удовольствием променял бы все это на то, чтобы не знать. Чтобы не чувствовать себя беспомощным. Чтобы не видеть тени на стенах и не спрашивать — которая. Он спешил. Он знал, что его наверняка ждет новое письмо — травяной узор легких, воздушных знаков на бумаге, пахнущей померанцем.