Дело земли

Райко лежал в повозке, наслаждаясь обществом молодой жены — не красавицы со свитка эмаки, ну так что же? У красавиц, говорят, злая судьба.

Днем переднюю занавесь откидывали, в повозку задувал ветерок, несущий запах цветов и трав. С юга катилось бело-розовое кипение вишен, и вот-вот они должны были погрузиться в вишневый прибой. Две прислужницы на стоянках приносили полевые цветы. Старшую дама Юкико взяла из отчего дома, младшую принял во временную свиту сам Райко: если уж Садамицу приспичило жениться так же скоропалительно, как и его господину, то почему бы не взять с собой жену самурая? Тем более, Кодори сумеет развлечь госпожу в пути.

И господин Канэиэ прав — ничего ценного в столице нельзя оставлять. Ничего, что могут принять за ценное. Никому из них. Своим старшим… друзьям Райко уехать не предлагал. Он не думал о них худого, не считал их неуязвимыми — но в подводных течениях столицы они оба находили дорогу много лучше его самого. Дело выйдет вернее, если они будут решать за себя. А все, что есть у Райко, и так принадлежит им.

Райко то дремал, восстанавливая силы, то слушал, как жена читает стихи и романы либо Кодори играет на бива. Иногда звали Садамицу, чтобы они спели вдвоем. Иногда — Урабэ, почитать сутры. Лопатки быка мерно ходили вверх-вниз, рога покачивались влево-вправо. В одно из утр, посмотрев в зеркало жены, Райко увидел, что на скулы возвращается краска.

— Кажется, мне дали хороший совет, — сказал он. — И правда, ничто так не способствует быстрому выздоровлению, как присутствие близких.

Думал, жизнь просто не вернется в тебя — нечему, некуда, незачем. А она потихоньку отворяла дверь — сначала на волосок, потом на солнечный луч… а потом открыла и вошла, и расположилась, как хозяйка.

Дворец правителя в Сэтцу стоял на морском берегу, ехать к нему было нужно чуть ли не через всю провинцию. Вести обгоняли свиту нового губернатора. Господин Тада-Мандзю хорошо охранял мирный люд от разбойников, но сам был уж больно крут.

Близился праздник ирисов, поэтому поселяне несли к поезду нового губернатора цветы и коренья. Для знатного человека ирис — прежде всего красота. Для крестьянина — лакомство.

Это приятно — знать, что тебе рады, что тебя не боятся. Это горечь хуже всякой горечи — знать, что ты хорош всего лишь потому, что не злобствуешь попусту.