Дело земли

Сейчас сей воин покорнейше просит прощения, но вынужден с глубоким прискорбием в вашей просьбе вам отказать.

— Это не просьба, господин Минамото, — родовое имя Правый Министр проговорил по слогам, словно пробуя на вкус каждый звук. — Это приказ.

Райко уловил в стороне некое дрожание воздуха. Будто что-то сдвинулось — хотя кто и что смеет шевелиться по своей воле в присутствии Правого Министра? Разве что ветер? А если ничтожному начальнику стражи показалось, что не менее ничтожный знаток нечисти не то чтобы кивнул, и не то чтобы двинул бровью, но яснее ясного сказал: «Соглашайтесь», то это личное дело начальника городской стражи… и того нахала, который вздумал без спросу вламываться к нему в уши.

— Не смею ослушаться, — проговорил он, и дал стражникам знак.

Пленника поволокли от навеса и швырнули на свет.

Он не проснулся. Кожа пошла трещинами, негодяй забился в веревках, но глаза остались закрытыми, а лицо… было лицом человека, спящего и видящего кошмар.

Господин Правый Министр встал. Спустился с настила одним легким прыжком.

Что-то промелькнуло в его глазах, доселе спокойных, как поверхность сакэ в темной лаковой чашке. Подойдя к пленнику, брат императрицы-матери склонился над ним.

— Изумительно, — проговорил господин Канэмити. — Поистине изумительно. И как долго это будет продолжаться?

— Пока он не умрет, — ответил Сэймэй.

— А как скоро он умрет?

— Я думаю, около полудня.

Райко, не дожидаясь указаний свыше, показал стражникам: этого — в тень. Правый Министр удовлетворенно кивнул.

Задал еще пару незначащих вопросов и, явно заскучав, собрался отбыть. Райко пошел проводить.

У самой повозки господин Правый Министр изволил обернуться и сказал:

— Вы сострадательный человек, Ёримицу.

Райко не знал, что ответить, а потому молча поклонился. Поздно приехал господин министр, не видел, что творилось во дворе раньше.

— Вы сострадательный человек, и на вашей нынешней должности это вам не повредит.

Райко стоял, согнувшись, все прочие пребывали коленопреклоненными, пока господин Правый министр не изволил отбыть.

Если бы сейчас в конце линии замаячила повозка господина Великого министра Хорикава или господина канцлера — Райко не смог бы даже удивиться. Чему он удивлялся — так это отвращению, которое сотрясало и сжимало его внутренности, в то время как лицо оставалось неподвижным. Он не мог понять, почему так. Почему вместо почтения — тошнота? Ведь ничего недозволенного не произошло, а противно так, как будто съел дохлую мышь.