Знамена из Пепла

Вблизи она оказалась ещё красивее, но красота её вызывала у Дарика противоречивые чувства. По-девичьи нежный овал лица, чувственные губы, большие бездонные тёмно-синие глаза притягивали взгляд и в то же время отталкивали своим холодом и нечеловеческой безупречностью. Витая диадема придавливала густую копну волос, с торчащими из них птичьими перьями, отливающими синевой.

— Они оба станут твоими учителями,— продолжал тем же тоном Гюлим.— Клянусь в этом именами богов Мести, Ночи и Бессмертия. Пусть Минра и Анаххат услышат мои слова и скрепят эту клятву.

Лицо Дарика утратило воинственное выражение. Он вдруг понял, что почти не дышит. Даже боль в щеке куда-то ушла. Он с трудом оторвал от гарпии взгляд, замер, глядя куда-то в одну точку, словно глубоко о чём-то задумавшись. Наконец он сказал хрипло:

— Otvsik mratzim! Я — согласен.

Адихмар издал довольный смешок. Лиллис поглядывала на него сквозь полуопущенные ресницы, на губах её гуляла странная улыбка. Гюлим спрятал лицо под гутрой и медленно извлёк из ножен саблю.

— Понимаешь, как я отплачу за предательство?

Дарик кивнул.

Остриём сабли хафаш подцепил валяющуюся на песке пиалу и поднял, поднеся к лицу полукровки.

— Забирай и слушай внимательно…

Дарик слушал. От него требовалось вернуться в Шагристан, найти там проповедника по имени Эфебби и наполнить его кровью пиалу. Ничего сложного. Когда требовалось убивать — Дарик убивал быстро и без сомнений. Но в этот раз он не мог отделаться от ощущения себя обычным душегубом и палачом, который мучает жертву.

И это чувство не нравилось ему абсолютно.

«А чего ты ждал, желая запретных знаний? — спрашивал он себя, принимая в руки пиалу.— Хочешь что-то приобрести, будь готов заплатить цену. Пусть проповедник винит богов, которых так любят. Их вина, что мир создан таким и не смертным его менять».

До рассвета оставалось несколько часов. Этого времени хватит чтобы привести себя в некоторый порядок.

В медицине Дарик смыслил много не смыслил, но, как всякий воин не раз бывал ранен и знал, как поступать с лишними дырками в своей шкуре.

Он вытащил из исподней рубахи несколько крепких ниток, нашел в сумке толстую костяную иглу, вдел в неё нитку и встал на колени у кромки небольшого пруда. Глядя в его воды как в плохое зеркало, он задержал дыхание и резко вонзил иглу в щёку. Из глаз брызнули слёзы, но он стиснул зубы, протаскивая иглу с ниткой через прокол и сразу пронзая нижний край раны.

В детстве его часто дразнили трусом за страх телесной боли.