Сказки старого Волхова

Как воевать таким?

– Неужель, не понял еще? – раздался рядом глас укоряющий.

Обернулся Болеслав – опять сидит перед ним птица волшебная. С главою женскою и пером птичьим. Прикорнула на ветке, перышки чистит, хвостом поигрывает. А в глазах великая мудрость светится.

– Меч не будет служить хозяину новому, пока старый жив еще… – махнула ресницами.

– Жив отец мой? Жив Усыня?! – возрадовался Болеслав.

– Морена за ним ходит, да еще не нашла… Но сам знаешь, в большой беде твой родитель. Не спасешь – погибнет, и тогда ты отцовским мечом владеть будешь безраздельно.

Побагровел Болеслав.

– Не нужна мне сия железка чудная! – раскрыл ладонь, и брякнулся клинок наземь, зашипел гневно, дымясь в холодной росе. – Лишь бы жив мой отец был! Ну-ка, сказывай, где искать мне его!

– Дурак! Подними меч! – глаза птицы хищно вспыхнули. – Тебя что, прошлая злая ночь ничему не научила? Неужто забыл, что не только ты – сын Усынин? Запамятовал, что враг змеетелый за сим мечом охотится? И что нужен ему клинок волшебный на погибель человеческую?

Стыдно и горько стало на душе.

Засвербело, пригорюнилось. Кликнуло, аукнуло и потянуло, словно в омут бездонный. Слезы с глаз тяжелые покатились. Так опротивело, будто предатель он не только отцу своему, но и всему роду славянскому. Опустил глаза Болеслав, протянул руку к мечу, жаром пышущему. А меч шипит и горит, словно в печи кузнецкой.

Вздохнул Болеслав. Сжал зубы и через силу, через боль нетерпимую поднял клинок чудодейный, хоть и жгла сталь кожу нещадно, пузырями покрывая.

Но через мгновение остыл клинок, и мягкой прохладою излечил длань обожженную. Будто окатил водой колодезной да бальзамом целебным ожоги затянул.

– А где сейчас Усыня – не ведаю. Но вижу сквозь ткань худую времени: скоро найдешь ты отца своего…

Сказала и крылом разноцветным главу прикрыла. Болеслав подошел ближе, желая еще что выпытать, а птица чудная в разны стороны крылья расправила, перья распушила, гневно крикнула да в облако пыльное обратилась.

Завертелась волчком быстрым, завьюжила ветром северным, да и сгинула. Лишь пару перышек на белый карельский мох обронила.

Не успел еще Болеслав от этого дива отойти, как тихое кряхтение с левой стороны услышал. Обернулся, а там на роздыхе Штырь обретается. И весь какой-то побитый, замученный. Одежда в клоки изорвана, обувка кашицы просит, а на грязном теле следы кровавые. Лицо руками прикрывает да стонет-кряхтит, словно дед древний на одре смертном.