Братья-рыцари и камни Гроба Господня

Почему мир устроен так, что никому, даже живущему святой и праведной жизнью человеку, не удостоиться вожделенного Царствия Небесного, ибо его достойны лишь одни только мученики? Неужели и им — тамплиерам — ревностным защитникам веры, добровольно проливающим свою кровь за муки Христовы, за возвращение страждущей пастве реликвий Божьего Сына, нужно пройти через ещё бо́льшие, нечеловеческие муки, чтобы с честью предстать на пороге Рая, и апостолы открыли бы перед ними его врата?!

Всё это были сомнения, «явно недостойные» принявшего монашеский сан человека, сомнения — вызванные непониманием им Божьего промысла.

Но разве можно было ему — капеллану ордена — колебаться в основах веры? В глубине своей души он опасался того, что уж не «неверие» ли заставляет его задавать себе подобные вопросы — понятия-то эти — «колебание» и «неверие» — слишком уж близкие, тесно граничащие между собой и опасно похожие на проклятую ересь?!

Это было ужасно. Сознаться в этом никому из братьев было нельзя, накладывать дополнительные, к уже наложенным на себя аскезам — тоже.

С этим оставалось как-то жить, жить — в каждодневном преодолении, надеясь на то, что посылаемые в его душу сомнения — это тоже своеобразные испытания, наложенные Господом персонально на него одного...

А ещё — судя по его всё чаще повторяющимся в последнее время мрачным видениям, ему нужно было готовить себя к чему-то ещё более ужасному — тому, рядом с чем, все перенесённые им ранее аскезы и пережитые невзгоды покажутся лёгкими дорожными неудобствами.

Капеллан тяжело вздохнул и, в который уже, только за последний час раз, трижды осенил себя крестным знамением. Испокон веков известно: чему быть — того не миновать и своей судьбы не избежать...

«Мы как всегда смиренно примем волю Твою, Господи, но не оставь нас в защите своей и не отвергни нас в святой к Тебе вере, ибо это всё, что у нас осталось и с чем мы в положенный час смиренно предстанем перед суровым судом Твоим!» — Раймон Адемар не хотел видеть то, что против его воли настойчиво, во всех ужасающих подробностях, вставало перед его затуманившимся мысленным взором.

Вместо этого, он побелевшими от напряжения пальцами сжал висевшее на его груди распятие и полным истинной веры голосом произнёс:

— Non nobis, Domine, non nobis, sed Nomini Tuo da Gloriam! — Не нам, Господи, не нам, но Имени Твоему воздать Славу!..