Братья-рыцари и камни Гроба Господня

«Не-е-е-ет! — теперь ему мог помочь только Псалтырь и деревенеющие губы монсеньора Бамо, пытаясь сопротивляться до последнего вздоха, зашептали успокаивающе-спасительное: «Господь — сила моя и щит мой; Ему всем сердцем я доверяюсь. От Него получаю я помощь, и оттого ликует сердце мое...»

— Ха-ха-ха! Ну, говори-говори, мне даже интересно: сколько ты продержишься, и как это тебе поможет! — призывающий легата голос гремел всё ближе, но Ги Бамо упорно повторял строки псалма: «К тебе, Господи, взываю: твердыня моя!.

. не будь безмолвен для меня, чтобы не уподобился я нисходящим в могилу...»

— О-ох-хо-хо! Ха-ха-ха! — дьявольский голос был уже совсем близко, но легат всё ещё теплил в своём сердце надежду на спасение, его губы почти беззвучно шептали: «Услышь голос молений моих, не погуби меня с нечестивыми...»

Одеревеневшие ноги Ги Бамо сделали очередной шаг вперёд и остановились. Его тело замерло, управляемые чужой волей руки раскинулись в стороны и повисли на невидимых растяжках, а голова запрокинулась назад, да ещё с такой силой, что легату чуть не переломило шейные позвонки и не перехватило дыхание.

После этого, глаза монсеньора — неестественно расширенные от охватившего его ужаса — могли смотреть только вверх, на пульсирующие розовым пламенем стенки портала, и всё, что происходило перед ним, теперь оставалось вне пределов его зрения.

Он попытался дернуться: сначала одними руками, потом всем телом, но обе его попытки остались безуспешными — контроль над его телом уже был не у него, и понимание этого накрыло мозг монсеньора Бамо волной безудержной, готовой вызвать безумие паники.

Ему стало невыносимо страшно, настолько, что он готов уже был отречься от всего: от веры, от Бога, от бессмертия своей души — взамен он хотел лишь одного: что бы всё, происходящее с ним прекратилось, и он снова оказался на ведущей в Париж дороге...

Торжествующий голос демона раздавался уже где-то совсем близко:

— Ну вот, Бамо, видишь теперь: как оно бывает? Ха-ах-ха-ха! Вот ты уже от всего и отрёкся, а это, оказывается — совсем не помогает! Видел бы ты себя со стороны: ничтожество, жалкое и презренное!.

. Представь, пока ещё можешь: что чувствовали те, кого из-за твоих лицемерных приговоров заживо сжигали на кострах для еретиков?!

Большего страха представить себе было невозможно. Однако в следующее мгновение Ги Бамо каким-то внутренним животным чувством ощутил, что к нему спереди что-то приближается.