Скотий Бог. Мать-медведица

— Девочка это была, — вдруг призналась Улада, — девочка. Я в поле родила. Держала её на руках, вся потная, в крови, думала, что вот какая жизнь мою доченьку ждет... Страдания да мужики, что любят и уходят, и каждый раз потом приходят, да любят меньше. И те мужики, что готовы со свету сжить, лишь бы возобладать, а коли нет — то в подвале запереть и камнями побить... И бабы, что ночью косу отрежут и имя твое проклянут, у жертвенного теля на брюхе написав. Я не хотела ей такой жизни. Будь сын — воином бы вырос.

А девочка... А девочку я оземь бросила, она и перестала...

— Замолкни.

И Улада не сказала больше ни слова.

Мрачно ухнула сова, хлопнула крыльями и вдруг что-то глухо затрещало. Гром, что ли? Эвон как, словно прознал Перун про гулянья на его земле велесова пасынка и хмурится, злится: гремит где-то далеко, небо бурое всполохами пронзает, ветер деревья гнет, и не дождинки. Но то было привычно звериному слуху волхва, а вот голосок, тоненький, из-под земли бьющий — внове:

— Маме-матушка, то твое дитятко, в рубашонку мя запростай, молоком напои да через порожек пусти!

И будто кошка по верхотуре — шасть над балками.

Скребется на крыше, на вновь связанных узелках аж веники гуляют. Плачется, стенает, несчастное.

— Маме-матушка, то твое дитятко, в рубашонку мя запростай, молоком напои да через порожек пусти!

Топот ежиный, под землей теперь. Скребет, скребет, лапки маленькие, да тулово тяжелое, топ-топ-топ!

Не выдержала Улада, заскулила, пряча личико в одежде.

Волхв на неё цыкнул. Спящей ей надо было прикидываться. Ведун же, свернувшийся на пороге сторожевой собакой, знай — раз, да будто нечаянно дверку ногой толкнул, и сквозь ресницы на чудище глянул, да не разглядел: в бане темно, снаружи того темнее, а там, где стоит ревун — и вовсе, хоть глаза себе выдери, ни крохи не видно. Неясная тень шастнула в дом. Мяукнула котенком, потеревшись на входе о ведуна, а сама будто кошь лысая, босыми ножками, и по полу, и по стенам, и над головой, и по печи. Там, где прошло — зловоние ужасное и грязь могильная. Смердело как от стервы на солнцепеке.

И тут чудище отыскало люльку. Не будь грома, от которого псины попрятались в будки, те бы с привязи от ужаса сорвались, да что там, и Власа шандарахнуло этим воем так, что он болезненно сморщился. Улада так и вовсе — сжалась в комочек.

Схватил ревун лежащий в люльке сверток — и хрясь об землю! Только доски банные в стороны прыснули, до самого подпола пробило.