Скотий Бог. Мать-медведица

Закричал от боли, да из другой лапы серп не выпустил. Мерзко захихикала паскуда, сиганув на старый частокол.

— Я одного тятя грызанула, я от второго тятя ни кости не оставила, и тебя не боюсь!

Не стал Влас возражать нежити, недосуг ему было. Значит, не сшибить тварь ведовством. Вот же ж падаль, как есть падаль! Велес попробовал стиснуть вторую руку, но та будто окостенела. Ну, будет. Чтобы резать, и одной хватит. Метнулся он вперед куницей — и куда подевалась неловкость ленивая? Толкнул ногой ветхий кол, ревун сверзился, но на крыльях вспорхнул, да плохенько — достал его самым краюшком серпа Влас, на себя и вниз дернул, на землю поверг.

Ногой прижал, а тварь раззявила рот свой гадкий на пузе и ну жевать его ногу. Скрежещет зубами, а крови нет.

Влас осклабился погано:

— Ночь — моё время, паскуда!

Вместо ноги у него стали копыта, чёрные, как у сноровистого вороного жеребца. Перебрал коленями Влас, втаптывая ревуна в грязь, с хрустом круша кости, но тому словно нипочем — хихикает, блещет глазами, знай себе копыто как мослы жует.

Влас — щелк о копыто серпом, искру выбил, сухая трава под мерзким туловом занялась.

— Я в страде родилась, полуденницами вскормлена, нестрашен мне огонь!

А у самой — глаза от ужаса бегают. Всякая тварь огня боится! От касания к пламени кровь на серпе вспыхнула, вот тут-то взгляд ревуна остановился. Зловеще исказилось лицо ведунье, тень на него злая легла — глаза звериные, нос горбатый, ну в точь ворон печень клевать устроился!

Вопит ревун, жмет его копытом звериный ведун, серп у него в руке не для колосьев пшеничных, не для ржаных хлебов — для крови нечистой.

Взмах!

И полоснул по пустому месту волхв.

В сырую землю ушел упыреныш. И словно крот — шасть в сторону, лишь комьями песок и глина. Поди достань его под землей серпом, сотрется вся волшба. На одно надежда у Власа была — серп, в крови волховьей обагренный и материнским волосом обвязанный, да была и вторая.

Не надежда, а так, надежонка.

— Как же ж не выношу я это делать!

Окромя железа, был у ревуна всего один страх. Быть может, оттого и ночь такую выбрал, дабы в деревню выйти — псы луны боятся, в такие ночи волки ходят, а мудрый зверь-сторож хвост жмет и у сеней сидит, а не гоняется за падалью по всей деревне.

А собаки всякая нечисть на Руси боится.

Упал оземь Влас, глухо заурчал от боли, сковавшей тело.