Сказание о пустыне

Я посмотрела в темные глаза и кивнула.

– Благодарю.

– Я лишь пытаюсь спасти свой дом. Благодарить нужно тебя, и мне жаль, что приходится выгонять тебя на рассвете тайком, но иначе…

– Я понимаю.

Отворачиваюсь и иду в указанном направлении. Сердце стучит где-то в горле. Сжимается от волнения. Предвкушения. Страха. Что будет со мной? С кади? С Каримом? Удастся ли разрешить все миром?...

...Песок ложится под копыта коней. Шепчет о бесконечной дороге, что пришлось пройти. Глаза слезятся от яркого солнца. Или от бессонной ночи, которую Карим снова провел у костра? Тревога мешала заснуть.

Он привык дремать прямо в седле. Но если в тридцать такое путешествие дается легко, то, когда возраст переходит за четвертый десяток, становится уже сложно. После ранения Пустынный Лев ощущал себя старым, еще не дряхлым, не рассыпающимся на части, но уже и не молодым. Время его расцвета подходило к концу, и он понимал это.

­– Господин! –­ один из охранников привлек его внимание и указал на фигуру в темном впереди. На две фигуры.

Они выделялись на фоне бесконечных песков, среди которых теряются даже палатки кочевников. И двигались определенно навстречу отряду.

Сердце дрогнуло. Сбилось с ритма. Аль-Назир пришпорил коня и заставил помчаться галопом. Скоро тот уже сможет отдохнуть. А пока даже мгновение промедления казалось вечностью.

Фигуры замерли, заметив его маневр. А затем одна взмахнула рукой, словно отмахиваясь от сопровождения, и заспешила к нему. Спотыкаясь, путаясь в длинной ткани платья, придерживая рукой платок, закрывающий голову.

Дети пустыни движутся по пескам плавно и легко, поэтому в ночи их невозможно услышать. Но спешившая к нему фигурка им не принадлежала.

Карим остановил коня и спрыгнул, когда между ними остался лишь десяток шагов. А она все-таки споткнулась и упала на колени, не торопясь подниматься. Он преодолел оставшееся расстояние мгновенно, схватил за плечи и заглянул в такие знакомые глаза. Светлые как пески вокруг. А затем обнял. Стиснул так, что кости, кажется, затрещали.

­– Ты приехал… –­ тихий шепот достиг его слуха.

­– Я запру тебя в доме. В твоей комнате. Запрещу слугам заходить к тебе и выполнять твои приказы. А Надиру отошлю. И твою мать тоже.

Он рычал. От злости, от усталости, от пережитого страха и бесконечной тревоги, что не давала ни пить, ни есть. А глупая женщина обнимала его за шею и улыбалась. Ткань перекосившегося набок никаба скрывала ее лицо, но аттабей знал, что она улыбается. Его гнев никогда ее не пугал.