Люди гибнут за...уголь?!

Размахивая кистями, пальцы которых были сжаты в нечто вроде горсти - если бы итальянца на середине эмоционального разговора разбил паралич, оставив нетронутым только руки чуть выше запястья и голову, это было бы лучшей иллюстрацией произошедших с Луиджи резких перемен.

Наконец-то вспомним о моё существовании, он с залитыми румянцем (явно не стеснения) щеками обратился ко мне:

- Вот если пойдёшь прямо по этой улице, - Луиджи сделал жест в неопределённом направлении, - отыщешь казармы. А сейчас, прости, страждущие ждут моей помощи.

Абсолютно бесплатной, смею заверить.

Мой проводник с улыбкой от уха до уха и блеском в глазах упорхнул в дом, из окна второго этажа которого ещё выглядывала та курносая "страждущая".

Опомнился я, когда за Луиджи захлопнулась дверь.

Сглотнул. Ещё раз опомнился. Сглотнул. И ещё раз. Вот, теперь вроде как окончательно опомнился. Да. Ситуация была великолепная. Чужой город-лабиринт. Ни гроша в кармане. Топографический кретинизм. Прибавьте сюда ещё прижимистость местных (у меня возникало мало в сомнений в необходимости оплаты совета или указания, в какой стороне казармы) - и примерно представите моё положение.

Наверное, уж лучше попасть в Сахару - там обзор закрывают только барханы, а ноги не засасывает уличная грязь. Хотя, нет, уж лучше в поле рядом с железной дорогой. Там идёшь, идёшь - и когда-нибудь да набредёшь на посёлок. Хотя, конечно, если это БАМ...

Что ж. Я осмотрелся. Впереди не так уж и много переулков было и поворотов. Значит, надо идти, а там положусь на авось! Гордо задрав голову, я двинулся в поход.

В первое время насвистывал под нос нечто бравурное. Этот этап закончился где-то минут через двадцать, когда я понял, что идти ещё долго. Улица не заканчивалась, а только всё дальше и дальше уходила змеёй. Заглянул в один из переулков. Нет, конечно, я слышал, что в европейских городах улица должна была быть ровно такой ширины, чтобы всадник с копьём проехал. Но судя по здешним просторам, гордое название копья присвоила себе зубочистка, и не самая длинная, а всадник с раннего детства должен был страдать рахитом.

Я повернулся спиной к этому, с позволения сказать, переулку. Почесал голову: это значило, что мне предстояло обмозговать весьма и весьма трудную задачу. Мысли, однако, не желали складываться, то и дело сменяясь воспоминаниями о синьоре Тибальдо. А волосы, какие прекрасные волосы...

- Заблудился, парень? - голос раздался над самым ухом.

Я отпрянул, развернулся - и обомлел.