Чистая нота

Аромат был и впрямь приятным, чернила — совершенно волшебными, и даже дождик уже прошёл, пока они ковырялись в лавке, так что, отбросив бурчание Грэхарда, Дерек вернулся к лучезарному настроению человека, которому очень повезло с покупками.

Обратно они шли по той же самой площади с музыкантами, и Дерек отвлёкся от своих мыслей и сбился с шага.

В этот раз пожилой музыкант играл один, а девушка, отложив свой инструмент, плясала под его мелодию.

Быстрые, журчащие, переливчатые звуки стукались о площадь как камешки, отражались от стен, множились и накидывались один на другой.

Им вторил стук и шлёпанье босых пяток танцующей девушки, которая, подхваченная музыкой, лихо отплясывала, умело играя при этом клиньями широкой юбки, украшенной многочисленными блёстками, монетками и перламутром. Вокруг неё собралась толпа зевак, привлечённая не столько музыкой, сколько мелькающими в танце ножками.

Дерек в упор не видел девушку: его снова унесло звуками, такими радостными, чистыми, яркими, словно проникающими в кровь и с толчками пульса играющими внутреннюю мелодию его сердца.

— Дерек! — снова вернул его на землю недовольный голос.

Над ним мрачно нависал сложивший руки на груди Грэхард. Из-под сдвинутых бровей сверкали мрачные тёмные глаза.

— Заслушался, мой принц! — бодро оправдался Дерек.

Сморщившись так, словно у него ныли зубы, Грэхард проворчал:

— И что ты в ней нашёл! — имея в виду музыку, и, закатив глаза, отправился дальше по своему пути.

Дерек, чуть приплясывая под бодрые весёлые мотивы, двинулся за ним.

…по площади этой он ходил потом часто, то сопровождая Грэхарда, то в одиночку. Не всякий день, но достаточно часто там сидел именно тот самый музыкант со свирелью — и Дерек, если у него имелась свободная минутка, обязательно останавливался послушать тоненький голос щемящего напева. В звуках свирели, на его вкус, было что-то чарующее — особенно в протяжных тягучих мелодиях, когда тонкая и невесомая нота, срываясь с изящной деревянной трубочки с резьбой, легко воспаряла к небу.

Свирель тоскливо плакала в руках своего хозяина, и Дереку слышалась в этом плаче тоска по родине, по умершим близким и по Богу — та глубокая и надрывная тоска, которую он запрятал в самую глубь своей души, не позволяя себе размышлять о ней и погружаться в неё, чтобы не сойти с ума от боли и сожалений.

Дерек был единственным в своей семье, кто выжил.