Золотое правило

Так почему сегодня мы не можем забыть о титулах и сложностях, что они несут? Почему сегодня мы не можем помочь друг другу?

Он был слишком прям, слишком откровенен и слишком настойчив. Его вторая рука легла Идель поверх плеча. Ее невесомой тенью коснулись расплетенные волосы.

— Мы можем, — выдохнула женщина, не отводя взор от его отражения.

«Мы можем» — сказала она себе. Хуже, чем сейчас ей все равно уже не будет.

Тальесин одним движением вздернул Идель на ноги. Пнул в сторону обитый бархатом стул и прижался бедрами к ее бедрам, практически толкнув женщину на злосчастный столик и зеркало.

Идель выбросила вперед руку, чтобы удержаться за стену от внезапного натиска мужчины, который почти сразу ринулся развязывать ей платье. Он провозился с завязками несколько секунд, рванными движениями выдергивая их большими петлями и ослабляя корсаж. Опытным взглядом оценив, что достаточно, Таль потащил платье вниз, царапая при этом женские плечи.

Быстро развязал штаны, потащил вверх ее юбки.

Движение, соединившие их, вышло резким.

Как и все, что последовало за ним.

Идель поймала себя на чувстве, будто все это происходит не с ней. Все это делают не с ней. Не ее, а чье-то другое тело по-хозяйски сминали мужские руки, обмотанные повязками. Не ее, а чьи-то чужие щеки горели от мужских слов. Не ее, а чьи-то чужие высвобожденные груди покачивались в зеркале. Не она, а кто-то еще видел в отражении голод серых глаз, безотрывно ласкавших каждый дюйм ее тела.

Глаз с двойным дном.

Идель не поняла, когда по лицу ручьем потекли слезы.

Но она точно помнила момент, когда вцепилась в руку Тальесина, перехватившего ее поперек талии. Словно в последнюю соломинку в ее пропащей, никчемной жизни. Жизни, из которой нет выхода. Из которой ей попросту нельзя искать выход!

Движение, разъединившее их, вышло неожиданным.

Тальесин осмотрел следы своего участия, стекающие у Идель по бедру, вытер краем платья. Было несложно закончить именно так, снаружи, потому что прежде ему не доводилось заниматься любовью с женщиной, которую в самом деле разбила истерика.

Он казался себе насильником, хотя и не сделал ровным счетом ничего дурного.

Мужчина оправился. Стянул с Идель платье, отвел в постель и укрыл одеялом. Устроился рядом. Обнял, позволив ей всхлипывать и до боли драть его бока скрюченными от напряжения пальцами.

Зимой светало поздно, и все-таки сизовато-серый луч уже показался в небольшой пробоине, заменявшей нормальное окно.