Соколиная башня

Птицам перья проверить – не выпало ли где маховое, не обломилось ли? Саадаки, луки, стрелы, кафтаны, сапоги, шапки – чтобы комар носа не подточил, храпоидолы! Шевелись!

Постное кушанье, лук да горох, вечерняя баня, прыжки в воду с визгом и уханьем. Запоздалый соловей высвистывал коленца в березовой рощице да так томительно, что хоть плачь. Даже Плещеев заслушался, на прыщавом вечно недовольном лице проступило что-то человеческое. Для Никитки песня птицы сделалась явной – лето уходит, ночи холодают, гнездари становятся на крыло, скоро настанет время печали о дальних странах.

Перед сном он навестил Сирина, поговорил с кречетом, погладил упругие теплые перья – я рядом, брат.

Поутру в окна ударило солнце. Берестяные рожки загудели – подъем, подъем! Быть царскому веселью, подниматься соколам в небо, брать добычу. Не подкачаем, сокольники, айда, братие! Умыться, помолиться, в кречатни за птицами – и на коней.

Ехать собрались недалеко – в верховья Серебрянки, где на окраине вотчины жили в довольстве разные утицы, изобильно подкармливаемые мужиками.

Встречались и цапли, и шилохвости, в густых зарослях прятались зайцы, в глубоких дуплах – куницы-желтодушки с густым мехом орехового оттенка – покойная царица любила отделывать им воротники. Темные медленные воды реки, пахнущие прелой листвой и пряной сыростью, завораживали, в омутах тяжело ворочались крупные щуки – самое место для мавок и водяных. Однако их отваживали – протопоп Афанасий по строгому указу ежегодно святил Серебрянку, дабы нечисть не приживалась.

Царь не пожелал большой свиты – десяток стрельцов с пищалями, десяток сурначей да верховых с тулумбасами, десяток псарей с борзыми, четверо конюхов со сменными лошадьми в малом наряде, да обоз с шатрами и припасами. Пожилые князья Хворостинин да Сунчелеев сопровождали государя в возке, своевольный боярин Морозов нарядился в польский жупан и скакал верхом, словно вьюнош. Восседал на могучем тяжеловозе посол персидский Ибрагим-бек – умолил-таки Алексея Михайловича о великой чести присоединиться к охоте.

Званые царевичи Ираклий и Бартош щеголяли друг перед другом парчой, каменьями и могучими вышколенными ястребами.

Румяный, радостный Федор Алексеевич держался рядом с отцом, гарцевал на рыжем татарском жеребчике, горячил коня – посмотри на меня, батюшка. Государь благосклонно кивал – лих, ловок наследник, ай, молодец. Но Никита видел – радость была напускной.