Вязь времен-1. Игра воображения

Дама лет пятидесяти, шурша умопомрачительным платьем («не платье, а заворот кишок» - ни убавить, ни прибавить), отвесила герцогу глубокий реверанс. На его лице в этот момент отразилось явное желание помочь ей подняться...Впрочем, она и сама успешно вернулась в исходное положение. Правда, когда баронесса разгибалась, с ее лица (или прически?) осыпалось некоторое количество пудры. Надобно заметить, «отштукатурена» дама была отменно. Издалека ее даже можно было принять за довольно молодую особу.

-Ваша светлость, примите мое восхищение - какой великолепный праздник! - прощебетала она, кокетливо поправляя локон.

Облачко пудры мгновенно возникло у ее виска и осыпалось на плечо.

Я наблюдала за ней с брезгливой жалостью. Похоже, эта эпоха не позволяла модницам просто с достоинством двигаться по жизни. Она обязывала их придерживаться той же манеры одеваться и краситься, что и в молодости - а результаты были весьма удручающие.

Стараясь отвлечься, я перевела взгляд на Генриха. Он вполне обрел утраченное было спокойствие, и смотрел на баронессу с холодным любопытством.

Он даже надменно улыбнулся в пространство - мне нравилось это выражение его лица, оно означало, что он равнодушен к происходящему.

Зато за моей спиной, не сдержавшись, громко фыркнул Шметтерлинг. Его тонкая поэтическая натура не могла снести подобного зрелища. Пришлось свистящим шепотом напомнить ему о правилах приличия. Почти без толку, как оказалось: баронесса уже направлялась к нам. По-моему, она задалась целью очаровать меня своей любезностью раз и навсегда.

..

-Беру на себя смелость, дорогая, познакомиться с вами без посредников, - снова реверанс, снова облачко пудры...- Вы такая красавица, ангел мой! Да еще этот ореол тайны... Вы ведь из России? Великая страна! И с великим будущим...

И так она трещала довольно долго, при этом совершенно игнорируя Генриха. У меня появилось ощущение, что она его попросту не узнала. Правда, она успевала одновременно беспардонно льстить мне и строить глазки нашему поэту.

На лице бедняги Шметтерлинга появились явные следы из последних сил удушаемого хохота.

Генрих же смотрел на нее без тоски по прошлому - с одной только задумчивостью. Видно, спрашивал себя, как большинство людей, оправившихся от большой страсти: «Я ли это был? Мог ли я столько натворить ради нее? Какая глупость!»

Однако юношеская глупость стоила ему так дорого, что задумчивость овладела всем его существом.