Полюдье

И вслед потянулись имена, пропетые тихим, печальным голосом Софьи:

— Помяни мать мою, Анну Никитишну, и мужа моего, Михаила Нежатича, и Марфу,

и Степана Кошкина с женой и детьми,

боярина Тимофея Кузьмича,

купцов Вышатичей,

Владимира Нового и Василия Бороду,

Якова Иванова, жену и детей его,

Бакуню Григория,

Федора Бочкина и жену его Дарью, Алексея и Андрея Бочкиных,

Данислава Жданова,

Веденю Антонова,

Худяка Истому,

Филата Векшу,

Андрея Горлова, жену его, Федосею, детей их, Федора, Гридю, Ирину,

Грача Иванова,

Василия Стечкина,

Даншу Иванова,

Истоминых Никиту, Терентия, Ивана,

Буяна Никитина,

Бориса Ивановича Кобылу,

Якуша Чадова,

Строевых Гриню, Степана, Василия и Андрея,

Сдобника Лариона,

Анну, Федотову вдову, с сыном Микулой,

Власа Никитича и жену его, Духаню,

Хозиных Алексея, Ивана и Василия и жен их, Анастасию, Улиту и Ефимью…

Имена лились, не тронутые слезами.

Алексей вслушивался в них, пытаясь запомнить, но не мог. Глядел на огни свечей, почти не моргая. Пение Софьи глухо терялось в деревянных стенах, но оставалось жить в сердце.

И тогда Алексей увидел в тенях печальные лица, взывающие о спасении.

Глава восьмая. Семарх

Когда мать Софьи оставила Глиницу, светила полная луна. Холодный декабрьский вечер опускался на город. Топили печи и бани, по-черному. Софья спала и не знала горя. Ей было шестнадцать — первый год замужества. Утром отец появился на пороге и, сняв шапку, сказал:

— Мать утопла.

Холопка Марфа охнула, схватилась за сердце.

Михаил Нежатич пошел с отцом к Соже, искать тело. Ничего не нашли, кроме проруби.

— Подождем до весны, — сказал Михаил.

Но и весной не всплыло, не прибилось к берегу.

— Значит, ушла, — твердила Софья. Муж качал головой. Отец опускал взгляд.

Глядя на полную луну, Софья думала лишь об одном: если ушла, то почему? Неужели жизнь в Глинице опротивела? Неужели разлюбила отца? Неужели… Позвала нечистая?

Ответа уже не сыщешь. Растаял лед на реке, застыл новый, сменились луны, да и Глиницы скоро не станет.

Все отныне неважно.

— Луна так светит, что и огня не нужно, — сказал Алексей Федорович. Они сидели на завалинке и смотрели на звезды. Рядом теплое плечо — и уже не так тоскливо. После молитвы в часовне не получалось думать о дурном. Алексей молод и многого не понимает, но Софья не видела в нем зла. Пусть хмурит темные брови и грубит от горячей степной крови. Тот, кто скорбит по ушедшим, заслуживает дружбы.