Дом чернокнижника

Алеша не мог понять, как всё это существовало в мире совместно? И музыка господина Рамо, и картины фламандца Рубенса, которые так любила царевна Марья, и храм Василия Блаженного – прекрасный, как если бы его из самого Рая спустили на землю, – и отрубленные головы с раззявленными ртами, и человек, внутренности которого раздирал заостренный кол, а люди рядышком стояли и глазели на это? У Алеши даже виски сдавило – от собственного непонимания и от бесполезных усилий его преодолеть.

Хотя, быть может, голова у него болела и кружилась просто от голода.

С раннего утра у него даже хлебной крошки во рту не было. Он видел, как среди зевак шнырял разносчик с ременным коробом, в котором под тряпицей лежали горячие, исходившие паром калачи. И у Алеши были при себе деньги – их купить. Однако он боялся хотя бы на миг выпустить из виду Ивана Венедиктовича. Если б тот улизнул сейчас в толпу, это был бы конец Алешиной затеи. Не смог бы он отыскать его повторно, даже если бы ему самому пригрозили отрубить голову.

И существовала еще одна причина, по которой Алеша не решился бы прикоснуться к еде – пусть в животе у него будто военные трубы играли. В кармане его камзола, надетого под овчинный тулуп, лежал стеклянный флакончик с завинченной золотой крышечкой. Его мэтр Корнель всегда запирал в особой шкатулке. И никогда не говорил Алеше, где хранит ключ. Да тот сам подсмотрел как-то раз за учителем. Тогда-то он и увидел, как мэтр откидывает крохотную крышечку на своем перстне и с величайшей осторожностью, золотой ложечкой, насыпает внутрь какой-то мельчайший желтоватый порошок из этого флакона.

Имея при себе такую ношу, опасно было хоть что-то тащить в рот. Алеша затянул потуже пояс на тулупе, стараясь не замечать умопомрачительного запаха калачей. И уставился на своего врага – из-за спины дородной бабы в лисьей шубе и пуховом платке. Она жалостливо крестилась, глядя на адские муки Глебова, однако уходить с площади и не думала.

Иван же Венедиктович продолжал тереться возле пики, на которой индевела отсеченная голова мэтра.

Но по сторонам немец уже почти не глядел: всё его внимание приковал к себе Степан Глебов, чье большое, сильное тело наотрез отказывалось умирать.

На Иване Венедиктовиче была иноземная шуба волчьего меха, крытая черным бархатом, а голову венчала мерлушковая шапка. Причем создавалось впечатление, что надел он и то, и другое только для виду – а в действительности никакого холода не ощущал вовсе.