Теорема счастья, или Сумасшедший домик в деревне

Я бы взял вас за руку, но, боюсь, у вас случится болевой шок.

Уговорами он довел ее до своей двери и, отняв кастрюльку, поставил на землю.

– Кошки съедят! – пояснил он. – Хотя вряд ли их это соблазнит. Подождите, я сейчас свет включу.

Когда он зажег свет и завел ее в комнату, ему едва не сделалось дурно. Рыжая дурочка выглядела так, будто с нее живьем содрали кожу. Никифоров усадил ее на стул, достал из холодильника сметану и принялся за дело.

– Ну, вот, – сказал он, завершив свой титанический труд. – Вы стали похожи на вареник.

Кстати, забыл спросить: что вы любите? В смысле, что приготовить на ужин? Омлет или отбивные? Или хотите рыбы?

– Омлет, – тотчас ответила она. – Или отбивные. А можно и рыбу.

– Ясно, – пробормотал Никифоров. – Картошку и овсянку не предлагать. Все остальное годится.

Он раскалил масло на сковороде, бросил туда замороженные отбивные, посыпал их луком и принялся готовить салат. Потом подумал и решил сделать еще и омлет – вдруг она не наестся? Полина сидела на стуле, вся в стекающей сметане, и смотрела, как он кашеварит.

Когда Никифоров поставил перед ней мясо, она едва не захлебнулась слюной. Однако заставила себя есть медленно, чтобы не выглядеть, как какая-нибудь Каштанка.

Потом он уложил ее спать в соседней комнате на диване и оставил включенным торшер, и дверь не закрыл, как маленькой. Почему это она решила, что он неприятный тип? Спать хотелось смертельно. «Что подумает Люда, когда вернется?» – возникла в ее голове нежизнеспособная мысль.

Мысль немного помедлила и увяла окончательно. Полина закрыла глаза и тотчас же погрузилась в сон.

«Вероятно, рыжей дурочке сегодня не удастся заснуть», – подумал Никифоров, вспомнив поросячий цвет ее кожи. Однако когда он прошел мимо открытой двери в комнату, то услышал мерное посапывание. Хмыкнул, взял сигареты, блокнот и вышел на улицу. Теперь можно и поработать. Девица вырубилась, а она-то и была самым главным раздражителем. Он уселся в плетеное кресло и прикрыл глаза. Время от времени брал ручку и почти вслепую делал кое-какие пометки.

Прошло несколько часов, и блокнот пришлось отложить, потому что поселок погрузился в ночь, словно в кофейную жижу. Луна и звезды захлебнулись в ней и, вероятно, ушли на дно. Было темно и тихо, и сладко пахло травами. Никифоров поднялся, изо всех сил потянулся, хрустнув костями…

И тут снова услышал стон. Стон, как и в прошлый раз, был негромким, но безумно жалобным. И доносился он со стороны пустого дома.