Монастырские

Я сидела с прямой спиной на своей кровати, мне было зябко, я куталась в тёплый халат. Богдан стал говорить так, как будто не было ночи, и время остановилось, и продолжался наш вчерашний разговор.

Мне было страшно слушать Богдана. Чувство жалости к самой себе поднялось в сердце. Я хотела закричать на Богдана, прогнать. Я подумала, что если скажу хоть слово, то зарыдаю. Я продолжала молчать и смотрела под ноги.

Глуховатый голос Богдана приблизился.

И снова отдалился. Он шёл своей прихрамывающей походкой, но не ко мне, он сел за стол. Расправил складки на скатерти. Сказал: «Да. Правда. Как было хорошо в детстве. Мы ходили с няней в церковь. Дружно, вместе. И няня нас вела, держа за руки. А теперь ты стала чужой. И вот, больше не хочешь быть с Богом… Ты молчишь». Он подождал, я всё равно молчала. Он снова заговорил: «Но я знаю, что ты хочешь сказать. Ведь ты всегда, всю жизнь, споришь, перечишь, делаешь и мне, и всем – назло. Ты и сейчас хочешь мне сказать то, что раньше уже говорила, а говорила ты, что никогда не хотела быть с Богом. Но, Вера, как страшно, что ты веришь не себе. Потому что эти твои слова – не твои. Тот, кто повелевает тебе так говорить и думать, это не человек, Вера. Это – то, что не от жизни, а от смерти, и это тебя держит крепко, мёртвой хваткой, не хочет выпустить. Но, Вера, я тебя прошу, очнись, приди в себя, вспомни, кто ты, зачем на этой земле, для чего приняла от Бога жизнь. А ведь для чего, Вера? Ты помнишь? Разве не для того, чтобы потом вновь её отдать Богу, и дать отчёт, что успела сделать за это время. А что надо было, что, Вера? Вот что от нас ждут учителя на экзаменах? Ну, там, знаний, да? Хороших знаний по предмету. Так вот и тут, когда наша жизнь закончится. Мы должны будем отдать Богу то, что самое драгоценное. Это – наша душа. Вот предмет всей заботы нашей земной жизни. Вот то, что мы должны были в течение этого жизненного срока лелеять, готовить, очищать, и всё для того, чтобы войти потом в чертог небесный. Грязных туда не пустят.