Ветви Ихуа

Проклятье! Ослепить надумали! Сигурд понял, что сейчас выдаст себя криком, и зажмурился. Женщина что-то проворчала. Тут же подскочил мужчина, встряхнул Сигурда. Злобный чхарь! Перебить людей в белом – это ж раз плюнуть. Сигурд взял себя в руки: рано драться. Он выпрямил спину, мужчина и женщина отстранились. Щелчок – и в глазах Сигурда побелело, а затем наступила ночь – вся в переливающихся пятнах.

Он стиснул зубы, чтобы не взвыть. Его схватили подмышки и заставили подняться.

«Терпи, бигем, – велел себе.

 – Зрение вернется… вскорости будешь видеть…»

Его уложили на ровную поверхность, к вискам и лбу прислонили какие-то прохладные штуки.

Коли хотели бы убить, наверняка бы давно уже сделали это. Стали бы так далеко везти его – до самого города?

Сигурд на секунду открыл глаза. На белом мерцающем поле двигались, переплетаясь две тени. Он снова зажмурился. В эту минуту на запястьях и голенях разом защелкнулось несколько ремней. Где-то над головой что-то клацнуло, затем ровно тихо загудело, – этот звук увлек бигема в беспросветную темноту.

Часть вторая

Город Алгирск

1

«Любить географию – это одно, а преподавать ее нынешним сомолфедам – совсем другое», – к такому выводу пришел Орест Крофович Зубров, проработав три месяца и одну неделю в средней школе номер один города Алгирска.

Когда три года назад в кабинете привинчивали доску – узкую, скользкую, с браком, – Зубров учился в Багровском Университете, и плотники не могли знать о том, что однажды этот кабинет перейдет в его распоряжение.

Тем более, вряд ли они догадывались о поразительных габаритах будущего географа, за которые ученики дадут ему прозвище Бульдозер. Зубров и сам неожиданно понял, что до последнего времени словно и не замечал своих невероятных размеров, и теперь, внезапно ощутив их, никак не мог совладать с этим большим телом. Как бы там ни было, доска висела на обычном, стандартном уровне, и, когда, загораживая ее наполовину, молодой учитель писал, ему приходилось скукоживаться и приседать, и всякий раз это зрелище вызывало приступ веселья у сидящих в классе.

Зубров выбрал кусок мела покрупнее.

– А теперь запишем название этого массива, – сказал он.

Держа мел как щепотку соли, он стал выводить неровными буквами:

ТРАПЕЗУС

В студенческие времена это слово по непостижимой причине вызывало в нем благоговейный трепет – тот самый, который в альпинистах, должно быть, вызывает название Эверест.