Белая Гора

Мне кажется порой: идут лучи

Из рук твоих, когда к больному руки

Протянешь. Но какая и когда

Нужна молитва, я ещё не знаю».

Она в ответ: «Ты слишком молода.

Немного повзрослей, моя родная!»

Её роднее не было и нет,

Ведь круглою росла я сиротою.

Лишь только появилась я на свет, –

Погибла мама, а отец с другою

Давно в каком-то дальнем жил краю,

Совсем я ничего о нём не знала,

И потому я бабушку свою,

Любя безмерно, мамой называла.

Она была ещё не так стара,

Ещё бодра, её Варварой звали,

Щедра, и милосердна, и мудра;

Меня же – Валентиной или Валей.

Ох, как же я была глупа тогда!

Нетерпелива, ветрена, тщеславна,

Себялюбива, вспыльчива, горда,

Ума – на грош, смиренья – и подавно!

Я, несмотря на всю свою любовь,

Частенько маму Варю обижала.

Она же не сердилась, вновь и вновь

Всё неразумной дочери прощала.

Хотелось ей покоя, тишины

И для молитвы, и для размышлений,

Мне ж были песни громкие нужны,

Подружки, игры, шутки, развлеченья.

Теперь я вспоминаю со стыдом,

Как мама Варя, бедная, страдала,

Когда «на всю катушку», на весь дом

Я радио вечернее включала.

А бабушка, порой, из рук иглу

Не выпускала ноченькой бессонной,

Чтобы могла пойти на танцы в клуб

Я в платье новомодного фасона.

Работала, не покладая рук,

В колхозном поле и в посёлках где-то,

Чтоб я не хуже всех своих подруг

Была всегда обута и одета.

Я думала, что будет так всегда,

Что бабушка моя со мной навечно.

Но вот внезапно в дом пришла беда.

Случился ночью приступ с ней сердечный.

Она же накануне-то всю ночь

Мне платье шила к выпускному балу.

Я не смогла ей вовремя помочь:

Я на балу с друзьями танцевала.

А утром в дом вхожу – лежит она

В поту холодном, учащённо дышит,

Глаза закрыты, мертвенно бледна.

Трясу, кричу, зову, – она не слышит.

Но лишь на краткий миг очнулась вдруг –

Какая-то в ней пробудилась сила,

Она, моих не выпуская рук,

В ладонь мне что-то левую вложила.

Глаза закрыла вновь. И даже двух

Минуток не прошло, – она зевнула

Подряд три раза, испустивши дух,

А я подумала: она уснула.

Я не успела ей сказать: «Прости!»

Сказать: «Люблю!» я тоже не успела.

Я левой не могла разжать горсти

И рядом всё сидела и сидела.

Когда ж раскрыла, наконец, ладонь,

Там – ничего, она совсем пустая.

На миг в ней вспыхнул будто бы огонь,

Да и погас, руки не обжигая.