Осколки ледяной души

Торчал в прихожей и, криво ухмыляясь своему зеркальному отражению, подслушивал, как Кирюха окучивает его незваную гостью.

Верещагина Кирюхе понравилась, невзирая на ее лощеный и неприступный внешний вид. Он промчался мимо него за ней в кухню, выбросив оба больших пальца из кулака и прошептав на ходу: «Супер!». И теперь терся около нее, стопроцентно задевая ее то локтем, то бедром. Этот Кирюхин прикол был ему хорошо известен. Ну-ну, пускай попробует. С этой принцессой он быстро обломается.

Тело, вишь, ей его не понравилось.

Скажите, какие мы разборчивые. То же еще…

Степан все стоял и стоял в прихожей, рассеянно рассматривал себя в зеркале и с напряжением вслушивался в то, что происходит сейчас на его кухне.

Как он и предполагал, Верещагина Кирюхины штучки-дрючки быстро раскусила и поспешила укрыться за столом. Но это другана не сломило, и он жужжал огромным шмелем вокруг нее, и то и дело понижал голос до интимного журчания, и похохатывал, похохатывал. О чем Кирюха, интересно, с ней может разговаривать? Вот он лично с ней парой фраз порой за вечер не обменивался, когда они пасли ее Санечку с любовницей.

– Да что вы, Танечка? – совершенно фальшиво изумился чему-то Кирилл и загромыхал сковородками. – Никогда не пробовали обжаренные в кляре крабовые палочки? Так я вас сейчас угощу.

Ага! Уже Танечка!

Степан вдруг нахмурился, обнаружив неприятный просвет на затылке. Неужели лысеет?! Черт! А что, может, и лысеет. Отец, мать рассказывала, был с изрядными залысинами, дядька тоже.

Не хотелось бы так рано-то…

Танечка, значит, ну-ну! И кормить ее собрался, во дает, а! Слыхала бы его сейчас его Нюся, она бы ему накормила. Она бы ему…

Кстати, что это такое она брякнула тут насчет того, что ее хотят убить? Врет, нет? Не похоже, чтобы врала. Во-первых, не похожа она на врунью. А во-вторых, слишком уж велико было ее отчаяние. И слезы, и пальцы дрожат. И нашептала ему такого!

«Степочка, – говорит, – миленький… У меня, – говорит, – никого нет, кроме тебя…»

Так ему еще никто не говорил.

Никто и никогда. Кроме разве что матери. Та, помнится, гладила его по голове и всегда приговаривала, уже много позже смерти отца: «У меня ведь никого, кроме тебя, нет, Степочка, миленький мой. Никого…»

– Танечка, а я тут вот что подумал, – метался по квартире вдохновенный голос его друга. – Если вы стесните Степана, ну, если он будет очень уж сильно против вашего здесь присутствия, я, наверное, смогу вам помочь.