Преступные игры гения

 – Вы считаете, что вам повезло, как художнику, увидеть это?

Господи! Ну что за женщина! Как она смогла так быстро понять, что он чувствует!

– Да… То есть нет. Мне не повезло, – он страшно смутился, что она неверно все расценит. – Как человек, я пришел в ужас от увиденного. А как художник, не могу забыть белизны кожи. Почему она была такой белой? Смердело ужасно, а следов разложения не было. Как такое возможно?

Она стремительно переглянулась со своим спутником и промолчала.

– Вы бы написали такую картину? – снова вернула она свой взгляд, высверливающий ему мозг.

– Я? – Он подумал и отрицательно мотнул головой: – Я пейзажист. Я бы не стал. Не осмелился. Не люблю разложения.

– Его же не было, – прищурила она удивительные черные глаза. – Тело было молодым, белым, будто мраморным.

– Оно было мертвым. – Его взгляд ушел внутрь, сразу вспомнился весь ужас. – И оно воняло! Это… Это для меня, как для художника, отвратительно. Я не люблю тлена.

– Но вы искали на плато свет. Закат… Вас интересовал закат.

Это ли не угасание?

Он с минуту не находил ответа. Просто стоял и смотрел на нее, как на очередное чудо света. Тут же перевел взгляд на Сидорова. Что могло произойти между ними? Почему он видит между ними столько темного света?

– Угасание не значит – тлен, – ответил он, медленно отходя от стеклянной стены в поисках нужного ракурса. – И закат не означает полного угасания. Это угасание перед очередным возрождением. Будет же восход. Но если без лирики, то мне, как творцу, ближе краски, рождаемые засыпающим солнцем.

Лишь на мгновение подобие улыбки тронуло ее тонкие губы. Это было почти незаметно. Но он понял, что его ответ засчитан.

– Может, кофе? – спохватился Валерий, поняв, что они сейчас уйдут.

– Нет, спасибо. – ответил майор Сидоров.

Он сноровисто складывал бумаги, разложенные на столе. Совал их в папку. Она молчала. Выгуливала себя вдоль стеклянной стены и о чем-то напряженно размышляла.

Высокая, стройная. Густые волосы цвета карамели сколоты на макушке какой-то острой, тонкой штукой.

Две пряди висят вдоль щек. Скулы высокие. Ни грамма косметики. Даже на губах никакого блеска. Но она казалась ему такой яркой, такой невероятно ухоженной и нетронутой. Даже в потрепанных джинсах и льняной рубашке выглядела светской дивой. И ему очень-очень не хотелось, чтобы она уходила сейчас. А предлога задержать ее не находилось.

– У меня замечательный кофе, – сделал он еще одну попытку, глядя на нее.