Завтра не наступит никогда

– Будет знать, сука, свое место, – фыркнула Маргарита, поясняя ему сегодня странное поведение, и свое, и соседки. – Нашла на кого пасть разевать! Вот погоди, я ее еще в тюрягу упеку, тогда вот только успокоюсь.

– В тюрьму-то за что? – тихонько возмутился Сергей, с неохотой поглаживая белокожий толстый бок Маргариты. – И как это у тебя получится?

– В тюрьму-то? Да хотя бы за то, что она сегодня при свидетелях мне угрожала! Угрожала же, Сергунчик? Ведь так и сказала, что я скоро сдохну. Вот за это самое ее туда.

А как, спрашиваешь? Да элементарно. Ради такого случая я готова даже собственную башку под удар подставить, лишь бы ее в тюрьму отправить.

– Башку под удар?! – Он опешил. – Это как же?

– А так! Подговорю какого-нибудь урода по голове меня несильно шарахнуть и заявлю на нее. Скажу, что это она мне смерти желала, вот и покушалась. Много не дадут, конечно, но года на три полетит в застенки белым лебедем, – и Маргарита еще раз с нажимом напомнила: – Тем более что свидетели ее угрозам имеются.

Так ведь, красавчик?

– Свидетели – это я, что ли?! – Он чуть не поперхнулся густой, тошнотворной слюной, которой моментально наполнился рот.

– Ты, ты, а кто же еще?

И Маргарита, тут же позабыв про соседку и про то, что посредством его свидетельской помощи собирается ее упечь за решетку, потянула Сергея на себя.

Вот такая у него сегодня вышла неприятная история с этим хорошо спланированным свиданием. И не столько от подлости Маргариты было неприятно, сколько от жалости.

Ведь жаль Сергею стало той церковной – как назвала ее Маргарита – мыши. Очень жаль!

Она стояла – Машей, кажется, ее называла Маргарита, – вжавшись в серую стену, которую никто давно не красил, не белил и не переклеивал. И цветом почти слилась с этой стеной. Серый затасканный халат, серое, плохо выстиранное полотенце на голове, землисто-серого цвета лицо с сизыми полукружьями под глазами. И глазищи тоже серые.

«Будто однажды где-то во сне он прислонился к серой стене», – тут же вспомнилась Сергею детская песенка.

Так вот Маша тоже будто посерела в одночасье от того, что жалась напуганно к серой коридорной стене старой коммунальной квартиры. Она слилась с ней по цвету, и если бы не глаза, полыхающие болью и ненавистью, то ее точно можно было бы принять за фрагмент этого унылого коридора.

И потом она сказала эти страшные слова, от которых Сергею сделалось не по себе.