Ты нас не видишь. Сборник

Хозяйка моего очага

Мои хозяева приехали на черной блестящей машине. Лобовые стекла отражали свет заходящего солнца мне в глаза, пришлось спуститься с крыши и нырнуть под крыльцо. Все это проделал меньше чем за секунду: я всегда был очень быстрым.

Новые жильцы! Ура!

Я был хранителем этого дома вот уже сорок лет. Высокая женщина с кусачим взглядом успела угаснуть и ужаться до старушки, любившей кричать на соседских мальчишек, когда они залезали в яблоневый сад за домом.

Она, прежде обожавшая ходить по участку в закрытом купальнике и соломенной шляпе, согнулась и вооружилась массивной клюкой.

Другие старушки волокут ноги, наваливаясь на несчастную клюку всем весом, жалобно кряхтя при каждом шаге. Но старая хозяйка дома опиралась на трость скупо и резко, гоняла ею особенно зарвавшихся мальчишек и не снимала каблуков до последнего дня жизни.

Я очень любил ее. Это благодаря ей я стал почти материальным. Почти живым.

В последний год она даже начала меня видеть, хотя я старался прятаться в тенях и цветочных горшках.

Но однажды я задумался и столкнулся с хозяйкой в прихожей. От неожиданности я выронил стакан с водой, за которым и вышел на кухню. Надо же было забыть об осторожности и слишком громко включить воду! И вот, меня услышали…

Меня видят!

Старушка осмотрела меня сквозь половинчатые стекла очков – успела же надеть, вылезая из кровати! – и, усмехнувшись, сказала:

– Не бойся, мохнатик. Не обижу. Можешь не прятаться.

Я испуганно подпрыгнул и, превратившись в смутную тень, метнулся за плинтус.

Хозяйка вздрогнула, засмеялась и вернулась в спальню, оставив меня в замешательстве. Почему она не испугалась домового? Почему?

С того дня я стал прятаться еще тщательнее. Но старушка все равно повадилась разговаривать со мной, называла Мохнатиком. Она успела хорошо меня разглядеть в ту ночь: невысокого, в полтора метра, человечка, покрытого густой черной шерстью. И неудивительно, что она относилась ко мне как к внуку – ведь мое лицо было совсем юным. Его бледная кожа сильно выделялась на фоне черной шерсти.

Наверное, таким же бледным я был, когда умер – совсем неподалеку отсюда, задушенный неизвестным человеком по дороге из школы. Я не помню, кто меня убил – иначе нашел бы его. Но, увы, кроме запаха перегара и жестких рук, я не запомнил ничего.

Мне было тогда пятнадцать.

Я скитался по полям несколько лет. Ловил полевок и питался ими, иногда находил птичьи гнезда. Люди меня не видели, а если видели, то пугались.