Арсенал ножей

Четыре года назад я под настоящим своим именем Аннелида Дил возглавляла флот, стерилизовавший Пелапатарн. Эта операция мгновенно и страшно остановила жернова войны Архипелаго ценой нескольких тысяч человеческих жизней и гибели миллиардолетних разумных джунглей. И несмотря на то что я, позволив своим кораблям совершить это убийство, действовала согласно приказу, суд – под нарастающим давлением населения, устрашенного огромным масштабом жертвы, принесенной ради него армией, – счел меня ответственной за разрушения и потери и приговорил к смерти в этой тюрьме в очередную годовщину заключения мира.

В моей голове вели поединок две половины моей личности. Та, которая когда-то под именем Оны Судак претендовала на звание поэта, бунтовала против несправедливости – смерти в этой жалкой тюрьме после всего, что я сделала и повидала. А та, что была Аннелидой Дил и пережила войну, с насмешкой спрашивала: «Почему бы и нет? Что в тебе такого особенного? Думала, у тебя предназначение? И мироздание не зря так долго тебя щадило? А знаешь что? Точно так же думали все погибавшие на всех полях сражений во все эпохи: каждый бедняк, восставший против несправедливого сеньора, каждый замученный голодом крестьянин, каждый скончавшийся в катастрофе, от болезни или по случайности… Все считали, что у мира на них свои планы, – и все ошибались.

Потому они и умирали так дерьмово, безвременно, безнадежно – потому что отдельная жизнь ни черта не значит для хода истории, а у богов есть более важные занятия, чем заботиться о ваших жизнях».

Я смотрела, как солдаты вставляют свежие магазины. У них были карабины, как у меня в учебке: крепкое оружие всего из нескольких частей, главное достоинство – надежность и простота в обращении.

В камере за моей спиной кашлянул военный капеллан.

– Если хотите облегчить душу, сейчас, мне кажется, самое время.

Я отвлеклась от созерцания своих будущих палачей:

– Нет, спасибо.

Преподобный Томас Бервик был тучен и круглолиц, с большими добрыми карими глазами.

Он носил черное церковное облачение и держал на коленях толстую, переплетенную в кожу святую книгу.

– У вас не будет другой возможности исповедаться, – сказал он, – и примириться со своими богами.

Мои кулаки сами собой сжались.

– Зачем? Облегчить совесть тех, кто меня приговорил?

Он сочувственно слабо улыбнулся и развел руками:

– Нет, дочь моя. Ради своей души.

Души? Я бы расхохоталась, будь у меня на это силы.