Второй потоп

Теперь он обосновался в своих покоях в ковчеге, и его никогда не видели в городе.

Однажды вечером, когда все было тихо вокруг ковчега, поскольку ночная работа теперь была ненужной, Космо и Джозеф Смит сидели лицом друг к другу за квадратным столом, освещенным лампой с абажуром. Перед Смитом лежала стопка писчей бумаги, и он, очевидно, был готов делать подробные заметки.

Большое чело Космо задумчиво нахмурилось, и он подпер щеку рукой. Было ясно, что эти размышления доставляли ему беспокойство. По меньшей мере десять минут он не разжимал губ, и Смит с тревогой наблюдал за ним.

Наконец он сказал, медленно выговаривая:

– Джозеф, это самая сложная проблема, которую мне приходилось решать. Успех всей моей работы зависит от того, не совершу ли я ошибку сейчас.

– Бремя ответственности, которое лежит на моих плечах, такое, какое никогда не нес ни один смертный. Оно слишком велико для человеческих возможностей – и все же, как я могу отбросить его?

– Я должен решить, кто будет спасен! Я, я один, я, Космо Версаль, держу в своих руках судьбу расы, насчитывающей две тысячи миллионов душ! Судьбу планеты, которая без моего вмешательства превратилась бы просто в огромную могилу.

Мне решать, будет ли увековечен род homo и в какой форме он будет увековечен. Джозеф, это ужасно! Это функции божества, а не человека.

Джозеф Смит, казалось, больше не дышал, настолько напряженным было его внимание. Его глаза горели под темными бровями, а карандаш дрожал в пальцах. После небольшой паузы Космо Версаль продолжил:

– Если бы я испытывал хоть малейшее сомнение в том, что Провидение предназначило меня для выполнения этой работы и дало мне необычайные способности и необычайные знания, чтобы я мог ее выполнить, я бы в этот момент вышиб себе мозги.

Он снова замолчал, секретарь, после беспокойного движения, сгибания и разгибания бровей и нервного постукивания по столу, наконец, сказал торжественно:

– Космо, ты посвящен; ты должен выполнить работу.

– Я должен, – ответил Космо Версаль, – я знаю это; и все же чувство моей ответственности иногда накрывает меня облаком отчаяния.

На днях, когда ковчег был переполнен любопытствующими, мысль о том, что ни один из всех этих десятков тысяч не сможет спастись, и что сотни миллионов других также должны быть потеряны, ошеломила меня. Затем я начал упрекать себя за то, что не стал более эффективным средством предупреждения моих товарищей об опасности. Джозеф, я потерпел ужасную неудачу.