Призрак оперы

– Кто же? – улыбнулся Рауль и взял в свои руки маленькую руку девушки, которую она не отняла.

– Мой покойный папа.

Наступило молчание. Потом Рауль продолжал:

– Отец говорил вам, Кристина, что я люблю вас и не могу без вас жить?

Кристина покраснела до корней волос и отвела глаза в сторону.

– Меня? Вы сошли с ума, – проговорила она дрожащим голосом.

– Не смейтесь, Кристина, это очень серьезно.

– Не для того я просила вас приехать сюда, – строго сказала она, – чтобы вы говорили подобные вещи.

– Вы просили меня?.. Ну да, вы знали, что ваше письмо не оставит меня равнодушным и я примчусь в Перрос. Значит, вы думали о том, что я люблю вас?

– Я думала, что вы вспомните о нашем детстве… и о моем отце. В сущности, я сама не знаю, о чем думала… Может быть, мне не следовало вам писать. Ваше внезапное появление в моей артистической в тот вечер унесло меня далеко-далеко в прошлое. И когда я вам писала, я вновь стала той маленькой девочкой, которая очень хочет увидеть в минуту грусти и одиночества друга детства.

Снова наступило молчание. Что-то в поведении Кристины показалось ему неестественным, но он не мог понять, что именно. Однако враждебности он не чувствовал, скорее наоборот… Была какая-то нежность в ее глазах. Но почему в этой нежности угадывалась печаль? Он хотел знать это и уже начинал сердиться…

– Когда я пришел в вашу артистическую, вы впервые заметили меня, Кристина?

Она не умела лгать и ответила:

– Нет.

Я не раз видела вас в ложе вашего брата. И еще на сцене, за кулисами.

– Я догадывался, – начал Рауль и прикусил губу. – Но почему же, когда вы увидели меня в своей уборной, у ваших ног, и вспомнили, что я – тот самый мальчик, который достал ваш шарф из моря, почему вы сделали вид, будто незнакомы со мной, и засмеялись?

Он проговорил все это таким суровым тоном, что Кристина молча, с удивлением посмотрела на него.

Юноша сам был неприятно поражен собственными резкими словами и тотчас пожалел о них. Таким тоном мог бы говорить оскорбленный муж или любовник. Он рассердился на себя, на свою глупость, но единственным выходом из этого неловкого положения ему казалось принятое им решение быть грубым до конца.

– Вы молчите! – снова заговорил он, злой и несчастный. – Ну ладно, я сам отвечу за вас.