Тайна Желтой комнаты. Духи Дамы в черном

Я, сударь, уже немолод, поэтому для меня величайшей радостью было узнать, что, когда я умру, рядом с дочерью будет находиться человек, весьма мною ценимый за его благородное сердце и большие знания, и что они будут любить друг друга и продолжать наше общее дело. Однако, господин начальник, за два дня до преступления, не знаю, по какой причине, дочь объявила мне, что не выйдет за господина Дарзака.

В комнате воцарилось тяжкое молчание. Минута была серьезная. Наконец г-н Дакс спросил:

– И мадемуазель Стейнджерсон ничего не объяснила, даже не намекнула на причину?

– Она сказала, что уже слишком стара, чтобы выходить замуж, что ждала слишком долго, что хорошо все взвесила, что ценит и даже любит господина Дарзака, но считает, что будет лучше, если все останется как есть, как было прежде, что она будет счастлива, если наша дружба с господином Дарзаком станет еще теснее, однако надеется, что больше не услышит о браке ни слова.

– Весьма странно! – пробормотал г-н Дакс.

– Да, странно, – повторил г-н де Марке.

– Тут вы мотива преступления не найдете, – с холодной бледной улыбкой сказал г-н Стейнджерсон.

– Как бы то ни было, мотив – не кража, – нетерпеливо возразил г-н Дакс.

– О, в этом мы уверены! – воскликнул следователь.

В этот миг дверь в лабораторию распахнулась, и бригадир жандармерии протянул следователю визитную карточку. Г-н де Марке прочел ее, что-то глухо буркнул и воскликнул:

– Ну это уж слишком!

– В чем дело? – спросил начальник полиции.

– Визитная карточка этого маленького репортера из «Эпок», господина Жозефа Рультабийля, и на ней слова: «Одним из мотивов преступления была кража».

– А, юный Рультабийль! – улыбнулся начальник полиции. – Я о нем наслышан, говорят, он очень сметлив. Пусть войдет, господин следователь.

И Жозеф Рультабийль вошел. Я познакомился с ним в поезде, на котором мы этим утром приехали в Эпине-сюр-Орж. Несмотря на мои протесты, он проник в наше купе, и должен сразу сказать, что его развязные манеры и самомнение, с которым он делал вид, что понимает что-то в деле, для правосудия совершенно непонятном, мне определенно не понравились.

И вообще, я не люблю журналистов. Это бестолковые и надоедливые люди, от которых следует бежать, словно от заразы. Они считают, что им все позволено, для них нет ничего святого. Этому на вид было лет двадцать; наглость, с которою он осмелился нас выспрашивать и спорить с нами, показалась мне омерзительной.